Жюльен Грак - Балкон в лесу

— Как будто бы пришли, господин лейтенант.

Они услышали позвякивание консервной банки. На одном из поворотов тропинку пересекали заграждения: они наткнулись на проволоку прежде, чем увидели ее. По ту сторону границы тропинка ныряла в неглубокую лощину, по которой уже стелился шлейф тумана — липкий и ровный, как дым от ситары. Бельгийский склон вновь довольно резко шел вверх, образуя заросшую травой и обезлесенную возвышенность, кое-где усеянную молодыми елочками. Слабый свет взошедшей и пока не укрывшейся за тучей луны цеплялся за этот ровный скат и, смешиваясь с остатками дня, превращал поляну по ту сторону туманного пруда, за темными конусами его елей, в запретное и немного сказочное место — не то в гульбище эльфов, не то в поляну для шабаша. За хребтом, к которому поднимался луг, меж деревьями проступал конек очень низкой крыши — очевидно, хижина угольщиков или лесорубов.

— Дела теперь идут еле-еле, — сказал Эрвуэ, кивнув в сторону крыши. — Заграждения все-таки им мешают.

— Хижине?

— Проводникам. Это тайник контрабандистов.

Мало-помалу Гранж понял, почему он любил брать рвуэ в свои ночные походы. Того завораживала граница. Он в подробностях знал и примитивные, и хитроумные ее тайники, умел различать ночных крылатых хищников, семенящие шажки обитателей нор. Гранж чувствовал, что ничто не сближает их больше, чем эти короткие разговоры шепотом, перемежаемые молчанием, эти долгие ночные подслушивания, когда они вместе патрулировали, рукой в перчатке нащупывая в темноте, как поручень, невидимую проволоку колючих заграждений. Их связывала линия жизни, одиноко протянувшаяся сквозь тяжеловесную ночь.

— Ремесло не приносит больше дохода, — поморщившись, опять подал голос Эрвуэ. — К тому же они заняты в других местах.

— Сборы?

Гранж поднял голову, немного удивленный. По сообщениям из Мориарме он знал, что переходы границы стали до странности редки.

— Да, — сказал Эрвуэ. — Парней из пограничной зоны, а потом и остальных. Похоже, запахло жареным. За это время призвали много народу. В одном только Варени…

— А тревогу так и не объявляют, — заметил Гранж не очень уверенно.

— По-моему, они должны все-таки что-то знать, господин лейтенант. — Эрвуэ покачал головой. — Они ближе, чем мы. А как же иначе. Сейчас ведь самый сезон.

Какое-то время они молча курили. Распогодилось. Тучи рассеивались; за бельгийским горизонтом с умиротворенным рокотом проходящей боком грозы вяло прокатились один-два раската грома. Выглянула луна; в глубине просеки, на поляне, склон покрывался инеем минерального холодного света и, как глазками, весь был усыпан чернильными тенями молодых, присевших на траву елок. До этого вечера у Гранжа никогда еще не возникало ощущения, что он живет в глухом лесу; вся необъятность Арденн дышала на этой поляне призраков, подобно тому как трепещет сердце волшебного леса вокруг его родника. Эта пустынность высокоствольной рощи, это сонливое бдение тревожили его. Он размышлял над странными словами, сказанными Эрвуэ: «Никакой поддержки». То, что осталось у них за спиной, то, что им полагалось защищать, уже не имело такого значения; связь была оборвана; в этом наполненном предчувствиями мраке разумные основания бытия потеряли свою остроту. «Быть может, впервые, — говорил себе Гранж, — я мобилизован в грезящую армию. Я грежу здесь — мы все грезим, — но о чем?» Все вокруг него было растерянность и колебания, неуверенная хватка; как будто сотканный людьми мир распускался петля за петлей; оставалось лишь чистое слепое ожидание, когда звездная ночь, глухие леса, огромная ночная волна, которая, вспучиваясь, вырастала над горизонтом, грубо срывают с вас одежды — так прибой за дюнами вызывает внезапное желание остаться нагим.

Какое-то время они говорили об очередном отпуске Эрвуэ. Вода из Ла-Брийера сейчас ушла, подумал Гранж; он с особой отчетливостью представлял себе большие полотнища пепельно-рыжих ковров между протоками, до бесконечности растянутые легким туманом от торфяных пожаров, который никогда не поднимался полностью; он вспоминал о том загадочном недуге — медленном жаре, с наступлением лета охватывавшем внутренности земли, который горел под травой без тепла и пламени, но когда его дразнили, концом вороша торфяник, он разражался снопами искр, как собака, показывающая клыки.

— Вот и все!.. — подытожил Эрвуэ с каким-то безразличием.

Сами того не сознавая, они говорили о крае, как о туземной Африке, куда приятно отправиться в воображаемое путешествие, хотя и представляли себя там весьма смутно.