Джулз Денби - История Билли Морган

Я поежилась и засунула фотографию в шкаф. Джас может умереть. Я не понимала этого по-настоящему. Она по правде может умереть, на самом деле шансы очень велики. О боже, бедная, маленькая, полоумная Джасмин, бедный маленький безнадежный обломок. Какой дерьмовый конец – выкашливать куски легких в больнице, где никто из тех, кого ты любила, даже не сможет подержать тебя за руку, чтобы не заразиться. Джас, так боявшаяся одиночества, теперь одинока настолько, насколько может быть одинок человек на попечении живых, безразличных незнакомцев. И вокруг никого. Ее возлюбленный сын сбежал в какую-то вонючую нору к какой-то тупомордой корове, которая думает, будто теперь он принадлежит ей.

Я заперла дверь, но не стала закрывать на засов. У Натти есть ключи, он может прийти и среди ночи. Легла в постель, кошки запрыгнули и улеглись рядом, Чингиз подсунул широкую старую голову под мою руку, чтобы я почесала его между истрепанных ушей. Я, должно быть, испускала ужасные вибрации, раз Чингиз приковылял ко мне, утешая на свой манер. Но вскоре ему стало скучно, и он меня оцарапал, но не сильно.

Я улеглась. В голове с безумной скоростью кружились мысли, планы, сценарии, повторы – я велела себе успокоиться, дышать медленно и смотреть на узоры, что сверкали и переливались на красно-черном фоне под веками. Это был своего рода самогипноз, я совершенствовала его годами, потому что иногда ночью воспоминания набрасывались на меня роем кусачих насекомых, и я знала, что утром буду разбитой и ни на что не годной, если не высплюсь, а я не могла себе позволить быть слабой. Я концентрировалась, и вскоре калейдоскопические узоры погружали меня во мрак.

Так вышло и сейчас, но я вдруг подскочила, внезапно проснувшись. Это было слишком крутое погружение; я почувствовала, что теряю контроль над собой, не засыпаю, а умираю, впадаю в бессознательное состояние, в забытье. И тут перед глазами возникла картина – снова Дега, нет, тот французский парень, что рисовал ночные кошмары, нет, нет – Гойя. Точно, Гойя – «Кронос, пожирающий своих детей».

В ужасающей черной пустоте, скрывающей безмолвные гигантские образы, что медленно движутся в кошмарном небытии, гигантский, безумный Старик Время, согбенный, – волосы растрепаны, ужасные глаза смотрят на зрителя, – сжимает безвольное бледное тело молодого человека, лишенное головы, потому что Кронос сожрал ее; кровь и ошметки плоти вываливаются из его слабых губ.

В конечном счете Время пожирает нас всех, говорит картина, молодых и старых, красивых и уродливых, здоровых и больных, безумных и здравомыслящих. Мы все уходим во мрак, мы все превращаемся в ничто, мы все умираем.

Я села на кровати, меня била дрожь. Эта картина всегда до смерти меня пугала. Гений Гойи показал нам истинную подоплеку нашего личного иррационального страха. По крайней мере мне – точно. Я потянулась, взяла с тумбочки платок и вытерла взмокшее лицо.

Затем снова легла, опустошенная.

И сон поглотил меня.

Спала я не очень хорошо, проснулась около трех от жестокой боли в горле. Пытаясь сглотнуть, побрела в ванную и жадно выпила стакан воды. Даже в полусонном состоянии я старалась не смотреть на себя в зеркало: где-то на клеточном уровне я знала, что выгляжу, как полное дерьмо. И без того все было достаточно плохо. Тщеславие никогда не покидает человека.

Снова проваливаясь в кому, я с тоской думала о прохладных белых песчаных пляжах и сверкающем синем море. Лениво плыть в бирюзовом мелководье с колышущейся вуалью пены, похожей на влажное кружево, в голубой воде, под прозрачным голубым небом. Разгоряченная кровь бежала по венам, а я мечтала о ленивом отдыхе в гамаке, натянутом между кокосовыми пальмами. Райские названия проносились в голове: Сейшелы, Гавайи, Мальдивы… Господи, мне необходим этот треклятый отдых, но мне очень повезет, если в таких условиях удастся выбраться хоть на денек в Уитби. Вздохнув, я свернулась калачиком и попыталась перенестись в мою персональную Шангри-Ла.

Во второй раз я проснулась от звонка телефона, показавшегося слишком громким. Я схватила трубку, чуть не свалилась на пол и согнала Каирку, которая спрыгнула с кровати, возмущенная таким отношением. Я поднесла трубку к уху.

– Натти? Натти, это ты? Послушай, мы…

– Билли, это я, Лекки. Время – половина десятого. Я в магазине, я здесь уже сорок пять минут. С тобой все в порядке?

Я посмотрела на часы и со стоном упала на подушки, которые, казалось, за ночь набили цементом. Я ужасно себя чувствовала. Не то чтоб совсем гнило, но весьма скверно. Фантастика.