Ирен Немировски - Французская сюита

Соловей щелкал и клокотал, усевшись на самую высокую ветку, не обращая внимания на возню и крики беженцев, на костры, которые они развели, спасаясь от сырости. Соловей пел, и по соседству ему откликались другие. Молодой человек слушал пение соловья, низко опустив голову, нежно поглаживая по плечу свою невесту. Потом он что-то шепнул ей на ухо. Она открыла глаза. Он что-то говорил ей, все горячее, все торопливее. Шарли отвернулся. Однако кое-что доносилось и до него: «Этот господин пообещал посторожить машину… Вы не любите меня, Соланж, нет, вы меня не любите… А почему тогда вы…»

Шарли громко зевнул и сказал вполголоса с нарочитой непринужденностью скверного актера:

— А не вздремнуть ли мне немного?

Соланж больше не колебалась. Ее отказы потонули в торопливых поцелуях; смеясь легким возбужденным смехом, она говорила:

— Видела бы меня мама! Боб! Вы ужасный человек! А вы меня потом не упрекнете, Боб?

Они вылезли из машины, жених обнял ее. Шарли видел, как они удалялись, обняв друг друга и обмениваясь торопливыми поцелуями. Вскоре они исчезли за деревьями.

Он подождал. Прошло с полчаса, и эти минуты показались Шарли самыми долгими в его жизни. Он ни о чем не думал. Он испытывал страх и одновременно неистовую радость, сердце у него колотилось так быстро, что он испытывал боль. «Больное сердце… ему не выдержать», — шептал он. И знал, что ничего сладостнее он не испытывал в жизни.

«Кот, привыкший спать на бархатной подушке, есть куриные грудки, оказался случайно в деревне, пополз по холодному, влажному от росы дереву и схватил птичку. Держа ее трепещущую, кровоточащую, он, должно быть, чувствует такой же страх и такой же жестокий восторг», — думал Шарли, он был слишком умен, чтобы не понимать, что с ним творится. Тихо, осторожно, заботясь, как бы не хлопнуть дверцей, он влез в машину соседей, отвязал канистры, прихватил еще и масло, отвернул, оцарапав себе руки, пробку своего бака, наполнил его до отказа и, воспользовавшись тем, что другие машины стали уезжать, уехал тоже.

Выехав из леска, он обернулся назад, посмотрел на серебрящиеся в свете луны верхушки деревьев и подумал: «Как бы там ни было, но четырнадцатого июня они поженились…»

Уличный шум разбудил старого Перикана. Он приоткрыл один глаз — пока только один — молочно-голубой, затуманенный, полный изумления и упрека. «С чего это они так расшумелись?» — подумал он. Он успел забыть о немцах, войне, о бегстве. Он не сомневался, что проснулся в квартире сына, на бульваре Делессер, хотя про себя отметил, что комната ему не знакома, и испытал чувство недоумения. Он был в том возрасте, когда видения прошлого куда явственнее настоящего, и воображал себе зеленый полог своей парижской кровати. Дрожащая рука потянулась к столику — там каждое утро заботливая невестка ставила для него овсяную кашку и диетические сухарики. Но не нашел никакой тарелки, больше того, не обнаружил и столика. Вот тогда — то он и расслышал грозное гудение огня, пожирающего дома по соседству, почувствовал запах дыма и сообразил, что происходит. Он открыл рот, пытаясь, может быть, крикнуть, но только судорожно дышал, как рыба, выброшенная на берег, а потом потерял сознание.

Дом, в котором он находился, однако, остался целехонек. Пострадала только крыша с одной стороны. Крики, шум, бестолковая беготня, беспокойство, но пожар все-таки потушили. Пламя еще тлело, тихонько потрескивая, под руинами на площади, но харчевня уцелела, и в ней к вечеру отыскали старичка Перикана, лежащего в постели. Он бормотал что-то малопонятное. И позволил отнести себя в больницу.

— Там ему будет куда лучше. Сами подумайте, есть ли у меня время им заниматься? — сказала хозяйка. — Кругом беженцы, того и гляди, появятся немцы, пожар, словом, мне хватает…

Она не упомянула о том, что угнетало ее всего тяжелее: о муже и двух сыновьях, их мобилизовали, о них не было вестей… Всех троих поглотило подвижное, не ведающее твердых границ пространство, подступавшее все ближе, которое именовалось «война».

Больница была очень чистенькой, больными заботливо занимались монахини общины Святого Причастия. Старого Перикана положили на удобную кровать возле окошка, сквозь стекло можно было любоваться июньской зеленью старых ветвистых деревьев, и в той же палате тихо лежали на белых простынях еще пятнадцать старичков. Перикан ничего не замечал. Ему по-прежнему казалось, что лежит он у себя в комнате. Время от времени он беседовал со своими ослабевшими сизыми руками, сложенными поверх серого одеяла. Он обращал к ним несколько отрывистых суровых слов, потом долго покачивал головой и, наконец, в утомлении закрывал глаза. Он не обгорел при пожаре, не был ранен, но его сильно лихорадило. Больничный доктор уехал в соседний городок, где жители сильно пострадали при бомбежке. Он вернулся и осмотрел старого Перикана только поздней ночью. Ничего особенного доктор не сказал, он сам едва держался на ногах от усталости, не спал двое суток, перевязал шестьдесят раненых. Он сделал старику укол и обещал, что придет на следующий день. Сестрам-монахиням все было ясно и без доктора, они успели привыкнуть к умирающим и распознавали приближение смерти по вздохам, стонам, каплям ледяного пота, застывающим пальцам. Они послали за господином кюре, который ездил в соседний город вместе с доктором и не спал еще дольше, чем тот. Кюре соборовал господина Перикана, и тот после таинства пришел в себя. Уходя из больницы, кюре сказал сестрам, что бедный старик примирился с Господом и примет кончину как добрый христианин.