Ирен Немировски - Французская сюита

Самые ненавистные лица во Франции в 1942 году:

Филипп Анрио [9] Депутат-католик от Жиронды Филипп Анрио (1889–1944) был одним из самым ярых и деятельных пропагандистов режима Виши. Член фашистской полиции со дня ее создания в 1943 году, в начале 1944 года он вошел в правительство Пьера Лаваля и продолжал отстаивать сотрудничество с немцами. Убит в июне 1944-го участниками Сопротивления. и Пьер Лаваль. Первого ненавидят, как тигра, второго — как гиену; от первого пахнет свежей кровью, от второго несет падалью.

Мерс-эль-Кебир болевой шок.

Сирия безразличие.

Мадагаскар еще большее безразличие.

По сути, чувствителен только первый удар. Привыкают ко всему, что творится в оккупационной зоне: массовые уничтожения, слежка, организованный разбой — метки погружения в грязь!.. Грязь сердец.

Нас хотят убедить, что в наше время на первом месте общество, что индивидуум должен согласиться на гибель ради того, чтобы общество выжило; но почему мы не хотим видеть, что погибает общество ради того, чтобы выживали тираны.

Время, о котором принято говорить, что оно «общественное», гораздо эгоистичнее Возрождения или Средневековья, когда властвовали крупные феодалы. Создается впечатление, что в мире существует некоторое количество свободы и власти и его делят то между миллионами, то между миллионами и единицей. «Пользуйтесь остатками!» — заявляют диктаторы. Так что напрасно мне говорят о духе коллективизма. Я согласен умереть, но, как думающий француз, стараюсь понять, почему я умираю, и я, Жан-Мари Мишо, [10] Персонаж романа. умираю за Ф. Анрио, П. Лаваля и других сеньоров, как куренок, которого хотят прирезать и подать на стол этим предателям. Но я утверждаю, что куренок ценнее тех, кто готов его слопать. Я знаю, что я умнее и полезней для добрых дел, чем вышеозначенные господа. Они представляют собой силу, но силу преходящую и иллюзорную. Со временем она будет израсходована — разорение, падение, болезнь (так было с Наполеоном). И люди изумятся: «Как? Неужели мы перед ними трепетали?» Нет, дух коллективизма говорит во мне, когда я защищаю собственную свободу от прожорливых хищников, потому что таким образом я защищаю и свободу других. Индивидуум значим, только если для него значимы все остальные люди, нас к этому приучили. Но что такое «остальные люди», а не просто человек? Диктаторы всегда этим манипулируют. Наполеон утверждал, что печется лишь о величии Франции, но кто, как не он, заявил Меттерниху: «Жизни миллионов людей для меня ничего не значат».

Гитлер: «Я тружусь не ради себя, но ради Европы» (поначалу он говорил: «Я тружусь ради немецкого народа»). Он говорит то же самое, что и Наполеон: «Жизнь и смерть миллионов людей для меня ничего не значат».

Для «Июньской грозы»:

Мне понадобится:

1. Подробная карта Франции или путеводитель Мишлена.

2. Подборка французских и иностранных газет между 1 июня и 1 июля.

3. Договор о фарфоре.

4. Названия птиц, которые поют в июне, и как они поют.

5. Мистическая книга (она будет принадлежать крестному), аббат Брешар.

Замечания к уже написанному:

1. Завещание — говорит слишком много.

2. Смерть кюре — Мело.

3. Ним? Почему не Тулуза, которую я знаю?

4. В целом пока не хватает простоты.

[По-русски Ирен Немировски добавила: «В общем, это часто слишком высокопоставленные лица»].

30 июня 1941

Выделить фигуры Мишо. Они из тех, кто всегда и за все расплачиваются, и обладают подлинным благородством. Любопытно, что большинство, отвратительное большинство, составляют именно эти славные люди. Оно от этого не лучше и не хуже.

Какие картины заслуживают внимания потомков?

1. Очереди на рассвете.

2. Приход немцев.

3. Не столько покушения и расстрелы заложников, сколько глубокое безразличие людей.

4. Если я задумаю поразить читателя, то буду изображать не нищету, а благоденствие рядом с нищетой.

5. Когда Юбер бежит из тюрьмы, куда привезли нечастных заложников, я вместо того, чтобы описывать их смерть, должна описать праздник в Onepd, и только расклейщики афиш приклеивают к стенам листочки: такой-то расстрелян на заре. И точно так же после войны не распространяться о Корбенах. Да! Все должно держаться на контрастах: одно слово о нищете — и десять об эгоизме, трусости, взаимных услугах, преступлениях. Да, так будет лучше всего! Я же и в самом деле дышу этим воздухом. Мне не трудно будет вообразить, как еда становится наваждением.

6. Обдумать мессу на улице де ла Суре, заря в непроглядной тьме. Противопоставления! Да, в этом что-то есть, что-то свежее и мощное. Почему я так мало пользовалась ими в «Дольче»? Стоит ли, например, распространяться насчет Мадлен — всю главу Мадлен-Люсиль можно убрать, сведя к нескольким строчкам объяснений, которые перейдут в главу мадам Анжелье-Люсиль. Но зато в мельчайших деталях описать приготовления к немецкому празднику. Это может быть an impression of ironic contrast, to receive the force of the contrast. The reader has only to see and hear. [11] Впечатлением иронического контраста, впитывать силу этого контраста. Читателю остается только видеть и слышать (англ.).