— Возьми меня с собой в Адольфию, — просила Божена своего друга. — Ну что тебе стоит?
— Нельзя, — отвечал он, — туда тебе вход запрещён. Мы дали клятву. Гражданским лицам в Адольфию нельзя.
— А где эта ваша Адольфия?
— Нигде, — звучал уклончивый ответ, но Божена всё равно знала, что Адольфия существует. Ведь вчера туда ходил Ченек Кроупа, он сам говорил.
— Ну, — сказал её друг, — мне пора.
И попрощался адольфийским военным приветствием:
— Чокош кучук!
— Ну и ладно, — сказала Божена, — иди куда хочешь, раз ты такой, иди хоть в эту самую Адольфию. Только скажи хоть, что такое «чокош кучук»?
— Мы дали клятву, — ответил её друг, — и не имеем права болтать…
— Ну скажи мне, пожалуйста, — клянчила Божена, — а я тоже открою тебе одну тайну. Тоже открою что-нибудь или дам тебе картинки для раскрашивания. Что такое «чокош кучук»?
Ох, какая она была любопытная! И ей дела не было до того, что адольфяне дали клятву, — она была такая хитрющая!
— Я дам тебе карандаши, — набивала цену Божена. — Дам картинки, да ещё карандаши.
— Цветные? — с жадностью спросил адольфянин.
— Цветные…
— А электрического фонарика у тебя нет? Круглого или плоского?
— Фонарика нет, — сказала Божена, — зато есть красная свечка.
— Ладно, неси, — поколебавшись, сказал морально разложившийся адольфянин.
А ведь каким стойким прикидывался!
Пошла Божена за картинками, цветными карандашами и красной свечкой. Она так и горела, уши её были горячие, в горле пересохло от любопытства. Что-то он ей откроет?
— «Чокош кучук» значит по-чешски «привет», — раскрыл тайну адольфянин, беспокойно озираясь. И быстро рассовал по карманам свои трофеи.
— Привет? — спросила разочарованная Божена. — И это всё?
Так разгадываются великие загадки…
Вот и все косвенные сведения об истории Адольфии. И не сердитесь, что мы с вами остались на самом её пороге.
Может быть, когда-нибудь дети позовут нас туда. Тогда мы поедем в автобусе, в котором показывают кино.
Тайна
По утрам к нам ходит почтальон, но мы его почти никогда не видим, потому что почтовые ящики для всех квартир у нас на первом этаже.
Никто не встречает почтальона — только пани Крушинова с четвёртого этажа задолго до его прихода спускается в подъезд и поджидает почту.
Почтальон всякий раз энергично говорит ей:
— Ничего нет… ничего, ничего…
Тогда пани Крушинова медленно поднимается на четвёртый этаж. Она тоненькая, седина у неё какая-то особенно светлая, и смотрит она робко, словно просит прощения за то, что вот поднимается на четвёртый этаж. Жизнь обошлась с ней жестоко: был у неё сын, инженер-химик, и он не вернулся из Маутхаузена [6] Маутхаузен — немецкий концентрационный лагерь в Австрии (в 1938–1945 годах).
.
Когда через год после конца войны молодой Крушина не явился домой, все мы советовали ей:
— Заявите в суд, что сына вашего нет в живых, будете получать пенсию.
А она смотрела на нас своими робкими глазами и говорила:
— Нет, нет, я этого не сделаю…
Кажется, она так и не поверила в его смерть и по сей день надеется, что Йозеф Крушина, инженер-химик, живёт где-то, где есть почтовые марки, просто он ещё не выбрал время сесть за письмо.
Но когда-нибудь он обязательно напишет. Бедняга Крушина!
Почтальоны менялись, а одна почтальонша даже вышла замуж и уехала в Радлице. Но письма не приносил никто.
Передавая друг другу дела, почтальоны, наверное, говорят:
— Да, ещё есть тут такая Крушинова, так она каждое утро будет спрашивать письмо…
И значительно переглядываются — значительно и многоопытно, таким взглядом, каким обмениваются взрослые над головой ребёнка.
Дети с нашего двора очень любят пани Крушинову, любят беспричинно, как это бывает у детей. А пани Крушинова вовсе и не старается завоевать их симпатию. Иногда поговорит с ребёнком в молочной, скажет что-нибудь совсем обыкновенное, вроде:
— А я сегодня утром слышала, как ты пела, Божена…
Улыбка у неё какая-то отсутствующая, и она, видно, экономит электричество: по вечерам у неё почти никогда не горит свет. Живёт она скромно, питается хлебом и молоком.
По утрам дети поджидают Крушинову в подъезде и, когда почтальон уходит, спрашивают:
Читать дальше