Лена Элтанг - Каменные клены

— Зачем тебе эти курсы? — спросил учитель Монмут, когда они устроились за столиком у окна в Food Studio , где так крепко пахло пряностями и фасолью, что голодную Сашу замутило. — Поехали со мной. Твоя сестра совсем запустила дом, я заходил к вам вчера вечером: ее нет и ворота нараспашку. А в четверг она поила меня сомнительным чаем на неубранной кухне, переминалась с ноги на ногу и явно ждала, пока я уйду. От полотенец в ванной комнате пахнет стиральным порошком и сыростью… ужасно.

— Ужасно? Это ведь и ее дом, — сказала Саша, пожав плечами. — Она вольна доводить «Клены» до полной разрухи, раз ее не заботит ее собственное приданое.

— Зачем тебе эти курсы, — повторил учитель, наливая мутное индийское питье в Сашин бокал, — ты будешь хозяйкой большого дома, а не трактирщицей, у которой на стене висит диплом дешевых курсов по гостиничному делу. Ты понимаешь, что тратишь время попусту? «Клены» не выживут.

— Тогда мы их срубим и пустим на дрова, — сказала Саша. — На каменные вечные дрова.

На следующее утро она нашла в почтовом ящике насмешливую открытку с видом на залив и кардиффским штампом. Похоже, Дэффидд успел отправить ее с вокзала, в третьем часу утра.

Прошу особливо заботиться о доме, покуда семейство находится в отсутствии. Пускай в братниной комнате и у меня всегда горит огонь в камине. Служанки, все равно им делать нечего, могут сидеть за прялкой. Приделайте висячий замок к винному погребу и смотрите, как бы кто-нибудь из слуг не добрался до пива. Я знаю, что эта вертушка Мэри Джонс не прочь пошалить с мужчинами. Напишите мне, продана ли олдернейская телка, и сколько за нее дали, и сидит ли на яйцах старый гусак, и охолостил ли сапожник борова Дики. [122] Прошу особливо заботиться о доме, покуда семейство находится в отсутствии… — цитата из романа Смоллетта «Путешествие Хамфри Клинкера» (1771. Пер. А.В. Кривцовой).

Есть трава сидиес, от нея же бегают нечистии духи, а ростет она во индиских странах.

Кедры и зонтичные пинии с бугристой шоколадной корой, серо-голубой песчаник, черный сланец, меловая известь и лимонный лишайник, сиреневая струйка молодого вереска — Уэльс был средоточием любимых цветов, совершенной палитрой. Если бы Саша могла удержать огромную кисть, она обмакнула бы ее беличий кончик в это тусклое сияние и нарисовала бы что-нибудь невозвратимое, например, маму под яблоней, да — маму с распущенными волосами и собакой Тридой на руках.

Когда собака Трида умирала, она легла на бок, вытянула четыре жесткие лапы и стала совсем маленькой и некрасивой, но Саша не удивилась: она уже знала, что, умирая, человек становится как будто короче и на себя непохож, а Трида была почти человек.

Все те, кого она видела мертвыми, были меньше и незначительнее себя самих при жизни, даже отец потерял свою осанку и рост, когда лежал на дощатом садовом столе со сложенными на груди руками.

Смерть — неумелая прачка, поняла Саша в тот августовский день, в ее руках садится и разлезается все самое крепкое, самое свежее, даже совсем неношеное.

Первым делом смерть отнимает красивое и знакомое, это нарочно, чтобы мы меньше скучали по тем, кого она забирает, думала Саша, глядя на лиловые стыдные лунки отцовских ногтей и чахлую рыжеватую растительность, сбегающую от яремной ямки на грудь.

Не has made me dwell in darkness as those who have been long dead , [123] Не has made те dwell in darkness as those who have been long dead — Псалом Давида 143:3. В русском переводе (143:3–4): «Враг преследует душу мою, втоптал в землю жизнь мою, принудил меня жить во тьме, как давно умерших, и уныл во мне дух мой, онемело во мне сердце мое». прочитала Саша в маминой книге, и с тех пор твердо знала, что мертвые не сразу погружаются во тьму, а какое-то время видят мир как будто через вуаль с мушками или прозрачный черный платок, потом — как через засиженное мухами стекло, а потом — тьма сгущается, обступает их со всех сторон и больше уже ничего не происходит, разве что кто-то, сжалившись, почитает им вслух.

Есть трава прыгун, или скочек, и та трава добра ко всему уже: где казна старая заговорная — и та трава все разрушит, или болячки какие, то присыпли ею, в три дни заживет. Она же добра, кто хощет боротса, и ино никто его не поборет. А рвать ея непросто.

Когда отец заболел, Саша даже не сразу заметила: в начале лета ей подарили маленькую японскую камеру, и она занялась фотографией так же истово, как до этого занималась чтением — без устали и без разбору.