В напряженные те дни, поглощенный событиями, он совсем упустил из виду послание Совершенного, где тот писал, что оставляет братьям список Евангелия. Из этого следовало, что существуют две книги. Теперь, перечитав послание, Тихик встревожился. Он обшарил пропахшие целебными травами и восковыми свечами шкафы, где хранились орлиные перья и чернила из бузины, но нигде не обнаружил опасных книг. Взмокнув от волнения, он облазил все уголки и укромные места, заглянул под половицы, даже глиняную посуду в кухне не оставил без внимания. Еще более встревоженный, он сел и стал думать, где же еще могут быть проклятые Евангелия. Не унес ли окаянный Сильвестр их с собой? Быть может, они где-то в лесу? Или из любви к Каломеле он отдал их ей, чтобы она восхитилась глубиной его разума?.. Ломать над этим голову не имело смысла, и Тихик, привыкший за свою жизнь действовать не откладывая дела в долгий ящик, опустил на лицо покрывало и крадучись вышел из селения.
Тишина леса оскорбила его. Творение дьявола безмолвствовало, словно и не было свидетелем тех страшных событий, что разыгрались здесь тому несколько дней. Неужто вовсе безразлично Рогатому, что трое его сподвижников нашли здесь смерть? Ни единого следа не осталось на той поляне, где князь убил Совершенного. Ветерок снова трепал мягкую травку, будто ласкал ее; как и всегда, жужжали букашки, и это жужжание говорило об упоении жизнью; нежились на солнце дубы. Дьявол, мерзостный создатель всего этого, молчал, будто погруженный в сон с самого сотворения мира, притворно-кроткий, равнодушный ко злу, искушая покоем и суля блаженство и благоденствие. И был этот лживый мир столь прельстителен, что и сам Тихик наслаждался, вдыхая ароматы дубовой рощи, хотя, будь то в его власти, он уничтожил бы эти ароматы, эти травы, зверей и птиц — дьяволовы творения. Возле дерева, к которому была тогда привязана обнаженная Каломела, он увидел обрывки веревок и ощутил у себя в крови жало похоти. Чтобы вытеснить из памяти сладостную белизну девичьего тела, в ярости против Нечистого, который и тут вмешался, желая унизить достоинство пастыря божья, Тихик стал вспух читать "Смилуйся, владыка…" и, присовокупив к молитве проклятья сатане, поспешил убраться из леса. Он шагал, путаясь в полах рясы, и отгонял от себя образ Каломелы. Отчего неотступно пребывала она в его мыслях, оттого ли, что он испытывал к ней жалость? "Спаси и помилуй, господи, избавь от образа ее!" — шептал Тихик, негодуя на себя, но утешаясь тем, что никто не видит недостойного его смятения.
В таком состоянии духа вошел он в свой покой, с силой ударил кулаком по столу, сколоченному из неструганых досок липы, надеясь этим прогнать из головы Каломелу, и вновь предался раздумью. Он уверил себя, что если князь-и впрямь отыскал те вредоносные книги и спрятал в пещере, то они погибли вместе со слугами Сатанаиловыми, и тревожиться не о чем. Но поскольку он все еще чувствовал похоть и хотел найти оправдание своей беспомощности перед ней, то стал корить господа, что не лишил он человека воображения, которое и влечет к дьяволу. "Отнял бы язык у нас или хоть иные словеса, дабы недоступны были мы искушению. Отчего не сделал ты так?" — вопрошал он, а под конец, убедившись, что разум бессилен дать ответ, вспомнил, что, когда Каломела бежала из селения, Сильвестр призвал одного из братьев по имени Назарий, чтобы тот украсил его сочинения. Ныне Назарий писал в молельне новое таро.
Тихик имел свое суждение об этом брате — считал его чудным и никчемным, коему не уготован престол ангельский. Назарий был светловолос и худощав, с редкой бородкой и рыжеватыми усами. Был он нездешний, пришел в селение вскоре вслед за беженцами, поселился в самой убогой землянке, но, несмотря на окружающую грязь, казался необычно опрятным, словно никакая нечистота не могла пристать ни к его одежде, ни к нежной его белой коже. Он не участвовал ни в беснованиях, охвативших общину, ни в расправе над князем, держался всегда в стороне, и Тихик не считал его истинным христианином, но, поскольку тот оказался богомазом, принял в общину.
Тихик послал мальца сказать брату Ники фору по прозвищу Быкоглавый, который был ныне экономом вместо него и на ком лежала забота о хлебе, чтобы тот велел Назарию прийти. "Он мог утащить ту скверность к себе, дорожа тем, что намалевал на ее страницах. Вот так вместе с художеством приемлет человек и змея", — подумал Тихик, садясь за стол.
Несколько минут спустя Назарий постучался в дверь покоя, поклонился и смиренно встал на пороге. Сквозь отверстия в покрывале Тихик всмотрелся в него, как всматривался во всех братьев, оценивая их с высоты своего нового положения.
Читать дальше