Эмилиян Станев - Иван Кондарев

— Этот юнец — весьма интересная личность, дорогой ротмистр. Он поэт, а поэтам свойственны увлечения — и хорошие и дурные. В нем есть нечто такое, без чего немыслимо осуществить ни одно дело, — неопределенно ответил Христакиев. — Поэты — это ведь тихо помешанные, им надо прощать, их надо почитать, ведь у турок существует такой обычай — почитать помешанных. Вы не совершили ошибки, будьте спокойны… Теперь я хочу встретиться с Кондаревым, просто из любопытства, чтоб посмотреть, как он выглядит сейчас, этот человек. Мы с ним старые знакомые, и нам предстоит свести кое-какие личные счеты. Это очень сложное и сугубо личное дело, назовите его, если угодно, моей прихотью. Перед тем как вы пришли, я разговаривал с военным следователем. Он отказался устроить мне встречу, о которой я просил.

Балчев взглянул на него недоверчиво.

— Как вы можете интересоваться этим типом? Он главный зачинщик мятежа. Петр Янков был против, вчера он мне в этом признался. У него есть свидетели, все подтверждают это.

— Не беспокойтесь, за К он да рева ходатайствовать я не стану. Просто прошу вас распорядиться привести его в какую-нибудь комнату, где бы я мог поговорить с ним совершенно свободно, в особой обстановке. А в какой именно — я вам скажу, вы сами увидите. Против него заведено дело об убийстве ^одного сельского кмета, нашего человека. Надо прекратить следствие.

— В таком случае это стоит сделать сегодня вечером, потому что завтра уже будет поздно.

— Хорошо. В котором часу мне прибыть в казармы? Банкет состоится в восемь тридцать.

— Приезжайте до восьми. Я буду там. Но полковник не должен об этом знать. Уж слишком он любит во все вмешиваться…

— Тогда возьмем фаэтон и поедем вместе. А оттуда вместе же на банкет. — Христакиев поднялся, и стул стукнулся ножками об пол. — Ну, благодарю вас, дорогой Балчев. Сейчас половина седьмого. Давайте прогуляемся — может, у вас и настроение исправится. Потом я зайду домой переодеться.

Христакиев убрал бутылку и запер шкафчик на ключ. Потом надел серую касторовую шляпу и под руку с Балчевым вышел на главную улицу.

«Отравили источники, теперь горечь будем пить», — думал Христакиев по пути домой, расставшись с Балчевым. Они договорились во всех подробностях о предстоящей встрече. Балчев обещал привести ему Кондарева в какую-нибудь свободную комнату кавалерийских казарм, где Христакиев рассчитывал поговорить с ним.

Предлог — прекращение следствия — был несостоятельным. Это дело судебного следователя, да и есть ли вообще в этом смысл? Нынешней ночью или самое позднее — завтра Кондарева должны расстрелять. Зачем понадобилось ему встречаться с несчастным? Он говорил себе, что глупо и недостойно мучить его: могло показаться, что он злорадствует. Но вопреки всем разумным доводам он не мог устоять перед искушением. Надо узнать духовный механизм этих людей, понять, откуда у них берется сила, дерзость. С того дня как прочел дневник Кондарева, Христакиев вообразил, что хорошо его знает, и все же после двух разговоров снова убедился, что во многих отношениях Кондарев остался для него загадкой. Вот что толкало его на эту встречу. «Очень любопытно увидеть, как выглядит и как держится он сейчас. Разговор будет интересным и последним», — решил он, когда пришел домой, чтобы надеть черный костюм.

Он велел жене не ждать его к ужину, нанял извозчика и отправился за Балчевым, которого оставил в клубе. Когда ротмистр сел и фаэтон тронулся, Христакиев снова стал колебаться. «Неужели меня толкает туда просто злоба?» Таких плебейских чувств он не допускал в себе и не желал допускать. «Все равно, поздно уже», — решил он и снова принялся объяснять ротмистру, как должна пройти встреча с К он д а ревы м.

— Есть такая комната, она чуть побольше других и расположена на отшибе. Не знаю только, не занял ли ее уже какой-нибудь следователь. В общем, найдем то, что вы хотите, — обещал Балчев.

Извозчик зажег оба фонаря. Фаэтон скрипел, шины шуршали по мостовой. Город рано готовился ко сну. Кино было закрыто, с наступлением полицейского часа улицы быстро, как-то сразу пустели.

По шоссе тянулась вереница женщин, детей и мужчин, которые возвращались от казарм, — они относили еду или одежду арестованным. В зеленоватом свете фонарей время от времени мелькало какое-нибудь бледное лицо с тяжелым, полным ненависти взглядом и тут же исчезало позади в облаке пыли. Христакиев посматривал озабоченно и враждебно на темные фигуры.