Эмилиян Станев - Иван Кондарев

Костадина душил гнев, он хотел было спуститься во двор, где отчаянно ревел его маленький племянник, потому что бабка тащила его в дом, но в эту минуту Манол вышел из комнаты уже в шляпе.

— Чего же ты ждешь? — спросил он, удивленный его мрачным видом.

— Никуда я не пойду. Меня ничуть не интересует ваше правительство!

— Потому что ты не отдаешь себе отчета, какое это имеет значение для нас. Пока человек наживает деньги, он может быть в стороне от этих дел, но как только нажил, ему необходима власть, чтобы сохранять их.

— Мне не нужна никакая власть! Меня бесит, что мне испортили день. Я хочу быть в поле, а ты себе иди куда хочешь.

Манол недоуменно пожал плечами.

— Ты послушай. Тина, что он говорит! Поле для него сейчас важнее всего! Ты в своем уме? Пошли!

— Нет, я не пойду!

— Ну, как хочешь! А еще строить усадьбу собирается. Болтовня! — И, отмахнувшись от Цонки, которая принялась чистить щеткой его пиджак, Манол быстро сбежал вниз и хлопнул за собой входной дверью.

— Удивляюсь тебе, Коста, как можешь ты быть таким индифферентным к общественным делам, — сказала Христина.

Костадин бросил на нее свирепый взгляд, и на лбу его набухла вена.

— Общественные дела! Индиф-фе-рент-ный! — выкрикнул он, передразнивая ее и корча презрительную гримасу. — Не учи меня жить! Сколько раз уж говорили мы с тобой от этом. Ты хочешь вынудить меня бросить этот дом и отправиться жить к твоему отцу?!

Чем больше он кричал, отдаваясь охватившему его гневу, тем яснее сознавал свое бессилие и поэтому еще больше распалялся.

Христина ушла к себе в комнату. Джупунка приволокла внука, продолжавшего вырываться и плакать. Цонка вывела девочку. Обе женщины убеждали Дачо, что его отпустят к щенкам, как только он умоется и позавтракает. Костадин нервно барабанил пальцами по столу и не знал, куда себя девать.

— Ты чего раскричался, отчего насупился? С раннего утра ругаешься. Люди-то все радуются, — сказала ему мать, когда Цонка повела Дачо на кухню.

Костадин поругался и с матерью. Но старуха не отставала от него:

— Оденься и пойди к людям. Что ты за мужчина?! Правительство свергли, чтобы оно сгорело, это мужичье! Теперь хоть вздохнем спокойно без этих мужланов, не будут нас облагать налогами. Ступай, разыщи брата, раз не находишь себе места от тоски. Он скажет там кому надо, чтоб тебя пропустили, и поедешь себе к Янаки, — сказала она ему, когда поняла, что ему горько, и пожалела его. — Ты у меня дурачок — как не работаешь в поле, просто с ума сходишь. Такая уже в тебе кровь мужицкая…

В самом деле, как это он не догадался попросить Манола обеспечить его разрешением на выезд в поле? Костадин переоделся и пошел искать брата.

Шел уже девятый час. Чиновники, не допущенные в свои учреждения, возвращались напуганные; они собирались у кафе, на углах улиц, полные мрачных предчувствий. Некоторые торговцы, открывшие рано свои магазины, снова поопускали шторы. На рыночной площади не было ни одной крестьянской телеги, лотки были пусты, хотя день был субботний. И большинство адвокатских контор было закрыто. Зато в кафе набилось полно горожан, жаждущих услышать новости. Город замер в тревоге и волнении.

Всюду, куда только ни заглядывал Костадин в поисках брата, он встречал взволнованных и растерянных людей, которые спрашивали друг друга, что же все-таки произошло. Он зашел в магазин к Николе Хаджидраганову, но и там не было Манола. Не было и Николы. Приказчик посоветовал ему зайти в кафе «Брюссель», и Костадин тут же вспомнил, что брат его действительно чаще всего ходил именно в это кафе, и сразу же отправился туда.

Едва войдя в кафе, над дверью которого еще не был опущен тент, он остановился, изумленный царившей здесь праздничной атмосферой. Официантки ставили на мраморные столики кофе, пирожные, коньяк, ликер. По тому, сколько на-столиках стояло пустых чашек и рюмок, можно было судить, что здесь чуть ли не с рассвета началось самое настоящее пиршество. Никола Хаджидраганов, полупьяный, сиял, сидя в компании старшего Христакиева, брата Лбрашева, Каракунева, тозлукского землевладельца и аптекаря, который прибежал сюда из аптеки, не сняв своего фартука и халата. За всеми столиками оживленно спорили и обсуждали последние события. Обитые черной кожей диваны и стулья скрипели, полученные с вечера газеты так и лежали разбросанные на столах, а две канарейки, растревоженные шумом, бойко распевали в залитом утренним солнцем кафе.