Эмилиян Станев - Иван Кондарев

Староста потер щеку и пренебрежительно усмехнулся в усы.

— От этого вам не будет никакой пользы, товарищ. Ваших голосов как кот наплакал. Десяток голодранцев… Дадим вам двадцать голосов, вот и радуйтесь. Из комара сала не натопишь…

Крестьяне прятали ухмылки, наклонялись, словно бы поправляли кожушки на плечах, и с любопытством следили за этим словесным поединком.

В трактир вошел худощавый молодой человек в городе к ой одежде. Русые волосы, зачесанные назад, открывали белый покатый лоб, смущенная улыбка играла на его женственных губах. За ним показался еще какой-то молодой парень, невысокий, но плечистый, он нетерпеливо прокладывал себе дорогу. Его левый глаз давно уже, видно, вытек, а высохшее, сморщенное веко походило на рубец старой раны. Левая бровь, тоже безжизненная, лежала как-то наклонно. Зато второй глаз светился умом и восторженностью. Короткий вздернутый нос, похожий на стручок перца, придавал ему несколько нахальное выражение. Он широко размахнулся и звонко поздоровался за руку с Бабаеневым, а затем и с остальными.

— Добро пожаловать, товарищи!

— Никола, ступай отсюда! — сказал староста русому, который тоже здоровался с приезжими.

Одноглазый обернулся к старосте, сверкнул на него своим черным глазом и сказал громко:

— Наш староста служит богу и Мамону. Таковы все дружбаши, прости их господи!

— Хочешь и второй глаз потерять, ублюдок?

— …Голосует за тозлукского богача Тончоолу, а работает исполу на ваших Джупуновых.

Староста схватил одноглазого парня за воротник.

— Не трогай! Не посягай… — Одноглазый отпрянул в сторону и оскалил зубы, глаз его налился кровью. Фуражка упала, и открылся мальчишеский лоб с непокорно торчащими вихрами.

— Брат, ты не имеешь права, — вмешался русый.

— Мне ничего не стоит посадить тебя под замок, Никола. Ослы вы этакие, фасон перед своими держите! А ну, господа, отправляйтесь-ка восвояси, чтоб не пришлось вам устраивать собрания в кутузке! — староста вскипел и повысил голос.

— Товарищи, пошли ко мне. Тут собрались все его покорные овечки. — Одноглазый энергично кивнул головой в сторону крестьян.

— Боитесь? — спросил Кондарев. Одноглазый ему нравился.

— Арестует нас, не глядите, что он такой добренький.

Уйти им сейчас из трактира значило бы, что их прогнали. Они провели бы собрание где-нибудь под навесом с участием пяти-ихести человек или в какой-нибудь комнатушке, где Бабаенев стал бы ораторствовать. Нет, лучше уж остаться здесь, и будь что будет — пускай крестьяне послушают эту ссору и пускай призадумаются. В конце концов пользы будет больше, пусть даже дело дойдет до драки. Но Бабаенев был другого мнения.

— Что ж, пойдем, — сказал он и взял со скамейки свою шляпу.

— Никуда мы не пойдем, — заявил Кондарев.

— Почему?

— Людей и здесь достаточно, мы останемся с ними.

С улицы донесся шум подъезжающего экипажа.

Несколько крестьян направились к двери. Чей-то хриплый голос, выделяясь среди голосов встречающих, пробасил:

— Опоздали мы! Кобыла моя вся в кровь разодралась… Я их еще проучу, специалисты проклятые!.. Гости у вас, что ли? Какие гости? Слышь, пристав, они туточки.

— Тончоолу… Я думал, они нас обманывают, — сказал Бабаенев.

Одноглазый и учитель Никола переглянулись. Кондарев вспомнил о воззваниях: если его арестуют, их обнаружат. Не лучше ли будет отдать их учителю и попросить его расклеить по селу? Но слабый здоровьем и какой-то очень женственный Николчо Кынчов не внушал ему доверия, и он сунул воззвания в руки Менки, который сразу же спрятал их у себя под одеждой.

В дверях показался Тончоолу в прекрасном черном пальто внакидку (об этом пальто говорили, что оно было на Бурове, а Тончоолу стащил его у Бурова во время тырновских событий). Позади него виднелась фигура молодого невзрачного полицейского пристава, который был назначен к ним после убийства Пармакова. За ними с важным и грозным видом вошли крестьяне в бурках, с палками в руках. Тончоолу, со скуластым монгольским лицом, в каракулевой шапке, двигался грузно; из-под его косматых бровей сердито и властно поглядывали крохотные глазки. Шелковая подкладка пальто отливала траурным блеском. Из-под пальто виднелась синяя безрукавка, под нею — черный минтан [115] короткая верхняя мужская одежда, обычно суконная. и просторные крестьянские штаны с обшитыми черным шнуром карманами. На толстых ногах — запыленные юфтовые башмаки. Палка, висящая на руке, стукнулась о стул.