Эмилиян Станев - Иван Кондарев

Весь горизонт затянуло зеленоватой дымкой. Но на верхушках деревьев еще вспыхивали огоньки закатного пламени. Колья виноградников сверкали, светились обрывки паутины. На фоне гор вместе с фиолетовым отражением неба гасли розовые пятна. Картина была мимолетной, тона менялись почти неуловимо, через минуту уже казалось, что все залито синеватым сумраком. Глаза юноши засияли, лицо озарила загадочная улыбка. Возможно, от выпитого вермута Кольо воспринимал эти розовые пятна как крики о помощи… Христакиев следил за малейшим движением его лица. Кольо приоткрыл рот, и в изгибе его тонких губ чувствовалась детская восторженность. «Болезненно чувствителен», — подумал Христакиев. И при этой мысли вдруг ощутил зависть и даже какую-то беспомощность свою, смешанную с презрением к юноше. Он подождал, пока тот не обернулся к нему.

— Вы, вероятно, не слышали, что я вам говорил, — сказал Христакиев с холодной усмешкой. — Вы были поглощены созерцанием… Картина действительно великолепная, но слащавая, сентиментальная. Я не люблю слащавости… Хочу сказать вам, — продолжал он уже другим, назидательным тоном, — что именно природа — вдохновительница подобных идей, хочу вас предостеречь. Человек должен воспитывать в себе общественные чувства, господин Рачиков. Вы же сторонитесь общества и поэтому погружаетесь в мир природы. Вы понимаете меня?

— Да, но это неверно. Нельзя сказать, что это плохо, и человек таким образом больше любит… Не кажется ли вам, что солнечный закат — это как бы обещание наступающего дня? Я именно так и записал в своей тетрадке… Ах, до чего же прекрасен его холодный свет! Однажды я видел точно такой же, холодный, но на одной вершине он был пурпурным… И столько в нем было жестокого и сурового, чего-то предвечного, казалось, это отсвет давно минувших столетий. Вершина пылала, но леденящим огнем. Когда я на него смотрел, душа моя будто стыла. Вам эта картина безусловно понравилась бы.

— Вы, несомненно, склонны к мистике.

— Кто знает, возможно.

— Но почему вы думаете, что тот пурпурный, леденящий, как вы выразились, свет должен мне понравиться?

Кольо пожал плечами.

— Просто так подумал… У вас какая-то необычная жизнь, господин Христакиев.

— Почему же она необычная?

— Ну, мне так кажется… Будь я на вашем месте, я бы целиком отдался музыке.

Христакиев нахмурился, задетый простодушной дерзостью этого юнца.

— В письме к вашей зазнобе вы написали тогда что-то о человеческих заблуждениях и свободе, — заговорил он, стараясь прогнать всякое дурное чувство к Кольо, которое считал недостойным для себя. — Любопытные мысли, в самом деле. До известной степени я готов согласиться с вами, но заблуждений, человеческих заблуждений слишком много, и они столь разнообразны, что нет такого человека на земле, у которого не было бы заблуждений, и притом приятных. Иначе невозможно жить. Даже музыка, искусство — разве это не заблуждение? Одно из прекрасных, сладостных заблуждений… Но давайте закончим наш разговор, господин Рачиков. Уже темнеет, пора возвращаться в город, да и, по правде говоря, мне уже становится скучно… — добавил Христакиев и принялся закрывать ставни на окнах.

Смеркалось и становилось прохладно. Опустевшие виноградники притихли, ветхие сторожки одиноко белели среди ощипанных осенью фруктовых деревьев. Лишь укрывшийся в доме сверчок подавал голос. Христакиев был озабочен и мрачен, и всю дорогу оба они говорили мало. «У вас какая-то странная жизнь…» Смотри, какой безусый психолог нашелся! Готов спорить и даже умудряется незаметно клюнуть тебя, не вполне сознавая это. Интересный мальчишка, еще совсем зеленый и чистый, но жизнь и его вываляет в грязи, а тогда бог знает каким пройдохой он станет… Таким же мальчишкой когда-то был и я… Каким милым, трогательным мальчишкой…»- думал он, искоса поглядывая на тонкую, невысокую фигурку гимназиста, шагавшего чуть поодаль и, вероятно, тоже думавшего о нем.

На следующий день Александр Христакиев проснулся в шесть часов, сунул ноги в шлепанцы и в пижаме вошел в гостиную, где рассчитывал встретить отца. Но старика уже не было.

— Его позвали к Хаджидрагановым, — тут же сообщила ему служанка. — Было еще темно, когда к нам постучали в дверь. С дедом Драганом удар случился, и его парализовало.

— Кто тебе сказал это?.. — воскликнул Христакиев, пораженный новостью.

— Да они же. И отец ваш велел передаты как встанешь, чтоб сразу шел к ним.