Эмилиян Станев - Иван Кондарев

Но эти горькие мысли рассеялись, когда крутой подъем остался позади и Янаки вдруг остановил взмокших, тяжело дышащих коней. Христина и не заметила, как они оказались на перевале. Отсюда шоссе сбегало вниз. Внезапно наступившая тишина заставила ее очнуться и вздрогнуть. Янаки посвистывал лошадям, Костадин молча смотрел вокруг.

На востоке горы окутывал золотистый туман, переливавшийся серым и лиловым, и эта сложная игра света, казалось, заставляла горы трепетать от наслаждения. Справа, в затененной, глубокой, как пропасть, котловине зеркально поблескивала заводь какой-то речушки. Южные склоны холмов опоясывало белое, безлюдное шоссе, то и дело легко и весело прячась в вековых, уже поредевших дубравах. За холмами синела горная цепь, незаметно переходящая в изрезанное оврагами взгорье, напоминающее складки гигантской мантии, спускающейся к голой волнообразной равнине, на которой раскинулся К. Взглянув на эту равнину, казавшуюся такой безобразной по сравнению с горами, Христина вспомнила свои мысли и поспешила отвернуться — вид гор бодрил душу и непрестанно напоминал о чем — то бескрайнем и величавом. Сомнения перестали ее мучить. Она еще никогда не бывала здесь, красота открывшейся панорамы поразила ее, и она вдруг почувствовала страстное желание как можно скорее оказаться в этих голубых ущельях, обещающих радость и счастье.

— Коста, как красиво! — замирающим голосом произнесла она и взяла Костадина за руку.

Костадин повернулся к ней, и Христину поразило выражение его лица. Строгое, застывшее, словно маска, оно в то же время, казалось, излучало какое-то сияние. Увидев в глазах Христины восторг, Костадин улыбнулся и пристально взглянул на нее. Христине показалось, что своим взглядом он хочет ей что-то внушить.

— Не спеши, — сказал он тихо и сдержанно. — Ты еще не видела настоящих наших гор! Там подальше есть место-вот где ахнешь. Дай платок, я завяжу тебе глаза, а когда приедем — сниму. Тебе покажется — это сон, вот увидишь!

— Ах, нет! Я хочу видеть все, — ответила она, думая о выражении его лица. — Но почему ты не радуешься, Коста? Неужели ты так волнуешься из-за охоты?

— Из-за охоты тоже. Не опоздать бы, да и в село надо заехать. И с чего ты взяла, что я не радуюсь? Только у меня это иначе… Да и ты сейчас радуйся поменьше, смотри не устань к самому лучшему моменту. Особенно в лесу, когда спустим собак.

Костадин сжал ее пальцы широкой сильной рукой, в темных глазах блеснула необыкновенная нежность, и в этом открытом взгляде Христина вновь почувствовала все то же, невыразимое словами стремление внушить ей что-то. Это мгновение целиком и полностью завладело ею. Сладостно — острый трепет пробежал по всему телу, и она скорее сердцем, чем умом, поняла, о чем говорит такой взгляд. Ей показалось, что Костадин позволил ей на миг заглянуть к нему в душу, и то, что она увидела там, было до головокружения страшно своей недосказанностью. Этого нельзя было ни выразить, ни облечь в мысли, это можно было только созерцать. Никогда еще не приходилось Христине так осязаемо прикасаться к его душе. Этот взгляд покорил ее, и, чувствуя, что отныне она вся целиком принадлежит Костадину, Христина вспыхнула и с трудом подавила желание обнять его.

Янаки прикрикнул на лошадей, и отдохнувшие животные помчались вниз, развевая гривами и высоко вскидывая крупы. Бубенцы на сбруе зазвенели веселым хором, задрожали торчащие над колесами крылья.

«Как я могла усомниться в нем и смотреть на него как на чужого? Боже, как несправедливо было так думать! Но понимает ли он, как я его люблю? Я и сама этого не знала, я только сейчас поняла это — в тот самый миг», — говорила она себе, изумленная тем, что произошло между ними. Христина зажмурилась, пытаясь вновь представить себе его взгляд и найти слова, которыми можно было бы выразить все то, что она в нем увидела. С этой минуты внешние впечатления перестали ее интересовать, и Христина уже не обращала внимания на развертывавшуюся перед ней панораму. Все это время она думала о Костадине, о том опьяняющем душу мгновении, и мысли ее были высоки и торжественны, как встающие перед нею горы.

Коляска проехала мимо какого-то постоялого двора. Перед ним стояла распряженная телега. Под огромным дубом медленно жевали свою жвачку волы. Тень от дуба ложилась на красивую лужайку за домом. За поворотом дороги коляска покатила среди вековых дубов, над верхушками которых синел гребень Балканского хребта.