Эмилиян Станев - Иван Кондарев

Измученный волнениями, Кольо улегся наконец в свою жалкую постель, но возбужденная мысль никак не могла успокоиться. Если инженер сам вынимает письма, нет никакого смысла опускать их в ящик. Надо найти способ, чтоб они попадали прямо в Зоины руки. Пожалуй, лучше всего будет бросать их по ночам прямо к ней в комнату. Можно привязать письмо к чему-нибудь и бросить к ней в окно, ведь оно совсем невысоко над землей. От стука Зоя проснется и сразу же его обнаружит.

Эта мысль так понравилась Кольо, что он тут же встал, запечатал конверт и тихонько выбрался из дома. Обойдя стороной улицу, где жил доктор, он подошел к дому инженера, привязал к письму камешек и бросил его в Зоину комнату.

Но разве он мог предположить, что письмо попадет в руки Зоиной матери? Инженерша нашла его за занавеской во время утренней уборки, прочитала и показала мужу. Тот со своей стороны передал письмо в полицию, решив, что оно может помочь найти убийц доктора.

В два часа пополудни, как раз когда Кольо собирался идти к дому Зои, как обещал ей в письме, к ним в дом явился пристав Пармаков и отвел его в околийское управление.

После вскрытия, которое закончилось к десяти утра, Александр Христакиев зашел в магазин Николы Хаджидрага нова и выпил там рюмку коньяку. Затем он отправился к себе, в здание суда, чтобы узнать, не выяснилось ли чего нового относительно убийства. Нового ничего не было, но секретарь, сутулый и тихий молодой человек с чахоточным лицом, чрезвычайно исполнительный и преданный, доложил, что околийский начальник Хатипов позволил себе открыто заявлять о невиновности Корфонозова. Сообщение рассердило Христакиева. Он потребовал, чтобы его соединили по телефону с околийским начальником, и вежливо, но строго дал ему понять, что если тот будет продолжать действовать, не считаясь ни с кем, то ему придется иметь дело с прокурорским надзором. Затем Христакиев начал просматривать изъятые при обыске бумаги.

Начал он с рукописи «Опыт введения в социологию», найденной на столе Корфонозова. Эту заботливо уложенную в серую палку и достаточно объемистую рукопись Христакиев забрал не потому, что надеялся найти в ней что-нибудь важное для следствия, просто ему очень хотелось заглянуть в сие офицерское сочинение и оценить умственный багаж автора. Особенно привлекала его тема — к социологии Христакиев испытывал большой интерес.

Прочитав довольно много страниц из разных мест рукописи, Христакиев громко рассмеялся. Его чуть хриплый, женский смех с хихиканьем и высокими срывающимися нотками заставил секретаря заглянуть в кабинет шефа.

Автор рукописи пытался создать новую космогоническую теорию. Начинал он издалека, с гипотезы Канта — Лапласа, [79] Гипотеза Канта-Лапласа. — Космогоническая гипотеза, выдвинутая немецким философом И. Кантом (1724–1804) и обоснованная французским астрономом П. Лапласом (1749–1827), впервые научно объяснила происхождение и основные законы существования Солнечной системы. но так по-ученически, как мог бы начать каждый студент или выпускник гимназии. Чтобы примирить старые идеалистические понятия с материализмом, автор придумал новое понятие — «матэнергия». В рукописи было около двухсот мелко исписанных страниц, некоторые заглавия и выражения были заботливо, по линейке подчеркнуты красным карандашом. Все было оформлено очень чисто и аккуратно и говорило о человеке, привыкшем к порядку и дисциплине. Видно было, что эти двести страниц — только начало введения, как и то, что скорого окончания этой компиляции не предвидится. Автору из-за отсутствия необходимых знаний и собственных мыслей нужно было написать по крайней мере еще пять томов, прежде чем он смог бы перейти к своей основной теме — социологии.

— Значит, оставляем наш лагерь и переходим к материалистам! Вот мое profession de foi, [80] символ веры (фр.), в переносном смысле — основной принцип жизни. — смеялся Христакиев, отодвигая рукопись в сторону и принимаясь за письма Кондарева.

Письма, примерно около десятка, были от друзей — совершенно неинтересные. Из них только два, написанные женской рукой, но тоже не содержащие ничего особенного. Христакиев бегло просмотрел их и раскрыл тетрадь.

Эта тетрадь, истрепанная, испачканная, с недостающими страницами, всем своим видом говорила, что если она до сих пор не выброшена на свалку, то только потому, что Кондарев очень дорожил ею, как, бывает, дорожит человек какими-нибудь интимными вещами, в чью ценность сам уже не верит, а расстаться с ними не может.