Джеймс Миченер - Источник

Для Готтесмана этот момент был полон невыносимой боли. Последний еврейский праздник, на котором он присутствовал, состоялся в Гретце, когда его большая и знаменитая семья отмечала Пасху 1935 года. В тот вечер кидуш читал его внучатный дядя Мордехай, и пятьдесят пять стаканов были налиты вином до краев – и за Шолома-романиста, и за Ицхака, профессора химии, и за Рашель, которая стала первым социальным работником в Гамбурге, за пять раввинов, двух поэтов, трех музыкантов и за честных бизнесменов. То была Пасха песен и скорби, потому что отец Готтесмана предвидел, что должно случиться, и уже в конце недели отослал своего сына Исидора в Голландию. Пятьдесят пять стаканов были наполнены вином в ту ночь, когда большая семья дружно пела «Козленок, козленок за два гроша» – и все пятьдесят пять, кроме двух человек, сгорели в пламени холокоста. «Кто даровал нам возможность этих минут», – молился воджерский ребе, и Готтесман почувствовал, что не в силах воспринять торжественность этого мгновения; К нему снова пришло головокружение, которое поразило его в то утро в самом сердце арабских деревень. И он медленно и осторожно сжал стакан с вином в ладонях, чтобы скрыть, как они дрожат.

По завершении молитвы жена раввина встала из-за стола и приоткрыла дверь, дабы проходящий мимо странник мог войти в нее, а муж ее налил пятый стакан вина и отставил его в сторону дожидаться такого странника; и тут пришел черед одного из самых торжественных и трогательных моментов еврейской жизни, который в тот вечер и сохранил Готтесману душевное здоровье. В Пасху, этот радостный праздник исхода евреев из египетского плена и их стремления к свободе, существует обычай, при котором самый юный член семьи мужского пола звонким голосом задает четыре традиционных вопроса, ответы на которые и объясняют смысл Пасхи. Но поскольку тут не было мальчика, и ребе, и его жена, и Готтесман повернулись к Илане, как к своему любимому ребенку, и она густо покраснела.

В таком атеистическом поселении, как Кфар-Керем, не было принято отмечать еврейские праздники, потому что твердоголовые последователи Шмуэля Хакохена были убеждены, что еврейская религиозность в массе своей и архаична, и вообще оскорбительна; но если какие-то отдельные семьи хотели соблюдать Пасху, как память о свободе, они могли это делать. Натаниель Хакохен с женой никогда к ним не относились, но в домах у подруг Илана несколько раз присутствовала на этом торжественном празднике, так что, по крайней мере, примерно представляла себе его ритуал. Запинаясь, она прошептала знаменитый предварительный вопрос: «Почему эта ночь отличается от всех других ночей?» И тихим голосом задала первый вопрос: «Почему в другие ночи мы едим хлеб на дрожжах, а сегодня пресный?» Трое евреев хором пропели ей ответ, и она запнулась в нерешительности на втором вопросе: «Почему в другие ночи мы едим овощи, а этим вечером только горькие травы?» И снова слушатели хором дали объяснение, и она приступила к третьему вопросу.

Она забыла его. Готтесман покраснел, словно был взволнованным отцом, на ребенка которого смотрят сотни глаз. Ребе заерзал. Наконец его жена прямо показала Илане на свои руки – мытье их и было темой третьего вопроса, но Илана решила, что ей показывают на стул. «Ну да! – звонко вскричала она, полная детского восторга. – Почему в другие вечера кто-то сидит расслабившись, а другой напряженно, а вот сегодня всем хорошо?» Это был четвертый вопрос, но ее никто не поправил, потому что из арабского квартала ударил треск автоматных очередей, и Готтесман, вскочив, схватил оружие и рванулся в открытые двери.

Илана рефлекторно тоже вскочила из-за пасхального стола и кинулась к своему оружию, но ее остановила жена раввина.

– Сегодня пасхальная ночь, – сказала она, снова усаживая Илану на стул.

Она вернулась к дверям и снова распахнула их, а ее муж продолжил оставшуюся часть праздника, задав вопрос: «Почему мы оставляем открытой дверь? Почему мы наливаем лишний стакан вина?» – и теперь Илане пришлось отвечать, сохраняя смешные, но любимые традиции волшебной сказки, чтобы пророк Илия мог присоединиться к этому празднику – и по традиции все повернулись лицом к полуоткрытой двери, чтобы сразу же увидеть появление Илии. Но, глядя на дверь, Илана молилась, чтобы в ее проеме возник не Илия, а Готтесман. Огонь становился все плотнее.

Закончилась и древняя легендарная песнь. Ребе высоким голосом пел о счастье евреев, с которым они ушли к свободе, пусть даже это была свобода пустыни без воды и пищи. И празднование обрело тот странный и совершенно еврейский характер, когда все присутствующие запели песенку, которая звучала как колыбельная: