Джеймс Миченер - Источник

И Элиав и Кюллинан наперебой стали опровергать этот итог, но никто не мог сказать хоть что-то толковое.

Чтобы по августовской жаре каймакам Табари мог добраться из Табарии в Акку, его каравану надо было сниматься с места на восходе солнца, дабы к полудню спокойно добраться к месту стоянки и там до наступления самого пекла разбить шатры. Поэтому уже к четырем утра в караван-сарае толпилось многолюдное сопровождение; и лошади, и запасы провизии были готовы.

По берегам озера таинственно мигали огоньки, и со всего города к воротам собирались люди посмотреть, как уходит караван. Дети из арабских и еврейских семей шныряли по узким улочкам, каждая группа держалась сама по себе; матери молча ждали, пока их мужья переговорят с погонщиками мулов. Утро, в духоте которого уже было трудно дышать, было полно острым запахом конского пота. Наконец городские ворота распахнулись.

Тут и прошествовал каймакам, высокий представительный мужчина в развевающемся арабском одеянии, а из правительственного здания рядом с крепостью появились четверо вооруженных солдат, которые, оседлав коней, заняли места по обеим сторонам каравана. Под грохот барабанов и крики толпы экспедиция направилась к размытым очертаниям холмов на западе.

В 1880 году двигаться в путь в сопровождении вооруженного отряда было разумной предосторожностью, потому что одинокого путешественника могли убить, и даже группы из трех или четырех человек, если их не сопровождал человек с ружьем, подвергались налетам бедуинов. Всю длинную дорогу, по которой когда-то в полной безопасности ходил одинокий Иисус, турецкий каймакам старался побыстрее миновать, подобно напуганной школьнице; если в свое время вдоль дороги стояли многочисленные постоялые дворы и селения, то теперь она проходила по пустынной опасной местности. И что хуже всего, если удавалось безопасно миновать холмы, то дальше дорога шла вдоль бескрайнего малярийного болота, которое раскинулось куда шире, чем ему полагалось быть; две тысячи лет назад все эти места были осушены и на этой земле росли оливки и виноград, которые и составляли богатство Галилеи.

Вскоре после одиннадцати вооруженный караван достиг голой верхушки холма Макора. Тут было принято разбивать стоянку, потому что с вершины охрана могла заметить появление бандитов. Здесь и был раскинут шатер каймакама Табари. К полудню, когда солнце палило особенно нестерпимо, он погрузился в сон.

В шесть часов его разбудил громкий смех. Высунув голову из-под полога, дабы посмотреть, что случилось, он ничего не заметил, но, поскольку смех не смолкал, он накинул на плечи халат и поднялся на вершину холма. На тропе внизу он увидел зрелище, которое у любого вызвало бы смех.

По дороге из Акки спускался одинокий путник. Он шел пешком, был тощ, и на нем было странное одеяние. Время от времени он останавливался и то ли от радости, то ли будучи не в себе, делал несколько танцевальных движений и подпрыгивал высоко в воздух, выкрикивая какие-то неразборчивые слова. А затем, подхватив заплечный мешок, продолжал свой путь.

– Кто это такой? – спросил Табари. Никто не знал. – Приведите его, – приказал он, и трое охранников, сбежав с холма, предстали перед удивленным странником.

Должно быть, он решил, что те собираются убить его, потому что спокойно остановился и обнажил грудь, ожидая выстрелов в упор. Страха он не испытывал. Им владели какие-то другие чувства, и, когда арабы ясно дали ему понять, что не собираются причинять ему вреда, он снова затанцевал, а затем послушно последовал за ними вверх по склону.

Этот тощий человек остановился перед каймакамом и застыл в ожидании, пока люди на холме хмыкали и посмеивались, потому что вид у него в самом деле был удивительный – изможденный сутулый бородатый еврей. Вдоль ушей у него свисали длинные пейсы, а на плечи было накинуто длинное черное одеяние, собранное в талии. Каймакам никогда не видел таких штанов, как у него: они были скроены из серой в полоску мешковины и болтались как на мальчишке, достигая лишь середины голеней. Под ними виднелись белые рубчатые носки, а завершался гардероб туфлями с серебряными пряжками. Костюм дополнялся большой плоской шляпой коричневого меха, а поскольку человек шел по самой жаре, лицо было покрыто потом и грязью. Но больше всего запоминались не его брюки, или меховая шляпа, или грязное лицо, а пронзительные голубые глаза.

– Спросите его, кто он такой, – приказал Табари.