Джеймс Миченер - Источник

В базилике Святой Марии Магдалины, возведенной примерно триста лет назад и хорошо известной в Европе своими мозаиками, которую паломники посещали на пути к святым местам и обратно, правил епископ – он был назначен императором из Константинополя и подчинялся потребностям императорского правления. Человеком он был слабым и неумелым. Он было попытался как-то умиротворить Макор, но в своих стараниях стал настаивать на ортодоксальной точке зрения, что у Христа были две отдельные сущности, человеческая и глубоко божественная; но простодушные жители Макора так и не смогли принять эту доктрину, поскольку в глубине души считали, что у Христа была только одна натура, человеческая и в то же время божественная. Так что епископ в своей базилике излагал идеи Константинополя своей тающей пастве, а в убогой церкви к востоку от главных ворот горожане, веровавшие в единую натуру Христа, поклонялись ему в соответствии с известными обрядами Египта. Время от времени епископ, угрожая им, вводил в город императорские войска из Константинополя, и с появлением солдат все, веровавшие в единую натуру Христа, покорно собирались в базилике, клятвенно обещая и епископу и наемникам, что отныне они будут придерживаться ортодоксального убеждения в двойственности природы Христа, но, как только солдаты покидали город, они шумно возвращались в свою церковь, распевая:

Когда эта провокационная песня разнеслась по улицам города, разъяренные «византийцы» решили перебить «египтян», так что в Макоре часто лилась кровь; но ересь продолжала существовать, и излечить ее не удавалось. Как глубокая трещина среди последователей Магомета, угрожавшая превратиться в непроходимый провал, такой же разрыв между Египтом и западом утвердился навечно.

Кроме византийской и египетской сект, в Макоре существовали еще две церкви. Одну поддерживал Рим для помощи паломникам из Европы, а другая служила нуждам странной восточной секты несторианцев, и между этими двумя группами тоже нередко возникали ссоры – так что в этом небольшом поселении существовал микрокосм богословской анархии, характерной для церкви в Азии: византийцы из Константинополя, римляне, египетские сепаратисты и несторианцы.

И вот в этот кипящий котел страстей один из самых благородных императоров Византии вбросил привлекательное новое богословие. Гераклиус был солдат, ученый и святой. Как воитель он недавно нанес поражение персидской династии Хосроев и отвоевал подлинный Крест Господень, который впервые нашла триста лет назад императрица Елена, и этот подвиг поставил его во главе христиан всего мира. Следуя второму своему увлечению, он изучил разногласия, угрожавшие единству его церкви, и теперь, будучи праведным святым человеком, был готов предложить талантливый компромисс, приемлемый для византийцев и римлян, для египтян и несторианцев, если только они, искренне веруя, примут его предложение. В эти роковые годы, когда арабы захватили Дамаск и половину его империи, Гераклиус был занят трудами по разработке всеобъемлющего компромисса, который достиг Макора в такой вот форме: «Глубоко озабоченные желанием положить конец тем раздорам, что терзают нашу церковь, мы решили, что больше не будет споров о природе Иисуса Христа, одна ли у него сущность или две. Проблема эта несущественна, и таким образом мы провозглашаем, что, как бы человек ни веровал, его радостно примут в нашей церкви. Забыв о телесной природе Христа, сим мы объявляем, что он представляет собой единую волю, которая безупречно представляет волю Бога. Таково ныне верование всех подлинных христиан, от имени которых мы и говорим».

Императорский эдикт был зачитан ранним летним утром, а уже к вечеру в ходе церковного бунта были убиты три человека. И в последующие дни епископ плачуще взывал в своей базилике:

– Есть две сущности Христа и одно повеление. Таков закон.

Но упрямые египтяне возражали:

– Есть лишь одна сущность и две воли, – так что примирительный жест императора вызвал только новую ересь, которая взбудоражила общину.

И когда мусульманское войско мощным потоком шло с востока, дабы положить конец власти Византии в Галилее, жители этих непокорных мест продолжали свои жаркие споры о природе Христа, не догадываясь, что пускают в ход те же доводы, что так возбудили Макор в те дни, когда молодой еврей Менахем бен Иоханан вошел в лоно новой церкви как Марк, и нынешние дебаты были столь же банальными, как и тогда – попытки создать основу, исходя из которой христианство может завоевать мир. Если одни считали Иисуса человеком во плоти и крови, то Его божественность была совершенно бессмысленна, а также не существовало и чуда Марии, Матери Божией; с другой стороны, если согласиться с доводами, что Он был Богом, и никем иным, то сходило на нет значение Его воскрешения, как человека, а распятие на кресте надо было толковать как Божье намерение доказать свою правоту, и тут не было ни человеческих страданий, ни мук. Тем не менее, если бы удалось внушить убеждение, что и сущность Христа, и Его природа, и Его действия несут в себе черты и человеческого и божественного начала, то церковь обрела бы хоть и шаткий, но единый принцип, на котором уже можно было бы возводить огромное здание веры и философии. Таким образом христиане Макора приняли участие в исторической битве о значении Христа, но тонкое предложение императора Гераклиуса мало помогло ее исходу, потому что через несколько недель после его оглашения из Табарии прибыли дозорные с известиями, что арабы собираются взять Макор, а Птолемаида уже захвачена.