Джеймс Миченер - Источник

Он зашел в пустую комнату отца Эйсебиуса, где несколько часов молился перед распятием – несчастный, измученный человек, который не имел права быть евреем и который так и не стал христианином; в конце своего бдения он понял, в чем смысл его существования: искать уединения среди тех, кто служит Богу в сирийской пустыне.

На краю города, который он так любил, ребе Ашер ха-Гарци оседлал своего белого мула и повел евреев в изгнание. В первую ночь они устроились спать на краю дороги, а вторую провели в Цфате, и утром старый ребе повел себя странно и удивительно: все то время, пока руины Тверии были видны с дороги, идущей из Цфата, он отказывался даже взглянуть на них. Хабабли-красильщик, который шел рядом с белым мулом, сказал:

– Я не вижу в Тверии ни одного дома, ребе.

Но старик не повернулся, продолжая смотреть вперед. Если этот прекрасный город теперь лежит в руинах, он не почтит развалины даже взглядом, а к полудню и озеро, и былое великолепие города исчезли из вида. Он даже не попрощался с ним. Но вечером, когда изгнанники спустились в пологую долину, откуда Тверия была больше не видна, старик отделился от остальных и повернулся лицом в ту сторону, где когда-то стоял город Ирода – это прекрасное создание рук человеческих с горячими банями на берегу озера, где мудрецы толковали под сенью виноградных лоз, обвивающих беседку, – и он в молитве преклонил колени; мысли его были направлены не к Богу, не к памяти о Тверии, а скорее к той пещере, что скрывалась в холмах над городом: «ребе Акиба, дай мне твое мужество на все те годы, что ждут нас впереди. И пусть в Вавилоне меня осенит любовь Бога, которой ты был наделен». И к утру маленький старик повел своих евреев из Палестины в долгое изгнание диаспоры, которое длилось почти шестнадцать столетий.

Так Макор в четвертый раз за свою историю был избавлен от евреев. Их уничтожал Сеннахериб. Их брал в плен Навуходоносор и угонял в рабство Веспасиан, но каждый раз странники возвращались отстраивать свое любимое селение. Но теперь натиск Византии угрожал такой их судьбе, потому что тут была замешана религия, и изгнание могло затянуться надолго.

Когда ушел последний еврей, Марк исчез в сирийской пустыне, откуда годы спустя вернулся знаменитым богословом. Иоанн-каменотес взялся ровнять место, где когда-то стояла синагога, расчищая площадку под церковь, и с каждым камнем, что он поднимал, в сердце его ворочалась боль. Маленькие животные, изображения которых он высекал с такой любовью, были раздроблены ударами бунтовщиков; резные притолоки выворочены; исчезли бегущие линии свастик, колонны снесены, а картина, выложенная на полу, выщерблена и раздроблена. Единственное, что оставалось, – это стереть всю память об этом месте, отложив в сторону те камни и осколки колонн, что еще могут пригодиться. Каменотес приказал своим рабочим извлечь уцелевшие колонны и наложить железные обручи в тех местах, где они треснули. Он привел женщин, чтобы те собирали в корзинки кусочки мозаики и очищали их для повторного использования, но, когда на месте синагоги поднялась новая церковь и пришло время выкладывать мозаичный пол, Иоанн понял, что, пусть даже в его распоряжении была вся та мозаика, что и раньше, он не в состоянии вернуть к жизни радостные воспоминания своей молодости.

Орнамент, вырезанный на плите белого известняка для украшения мечети Омара, в которую мусульмане превратили церковь Святой Марии Магдалины в Макоре. Установлен 18 октября 644 г. н. э. Панель с крестами врезана в орнамент крестоносцами из Германии 24 мая 1099 г. н. э. Спрятана днем 26 мая 1291 г. во время осады города.

Когда здесь обосновались первые арабы, евреи жили в Макоре две тысячи восемьсот тридцать семь лет, но тот воитель, который привел сюда мусульман, был необычным человеком. Его появление было предугадано временем.

Холодным дождливым утром 22 ноября 635 года, когда над городом Табария только занимался рассвет, два эскадрона арабских всадников остановившихся в переполненном караван-сарае около озера, седлали своих верблюдов. Им предстояло принять участие в важном начинании результаты которого должны были, ни мало ни много, определить судьбу ислама в Палестине и Африке. Наездники первого эскадрона, судя по мельканию их белых плащей в отсветах лагерных костров, были возбуждены и громогласны – они готовились к опасной задаче, и лезвия их кривых сабель зловеще посверкивали. Их возглавлял невысокий и жилистый араб, полный неиссякающей энергии. Его решительные отрывистые команды, которые он отдавал шепотом, напоминающим шипение змеи, говорили о безжалостности, с которой он бросал своих воинов пустыни на богатые византийские города. Он прохаживался меж них проверяя крепость седельных подпруг и надежность поясов с мечами на лицо его то и дело падали красноватые отблески пламени костров и он казался демоном мщения, нависшим над окраиной Табарии готовым к яростному удару. Наконец, не в силах больше сдерживать нетерпение и не дожидаясь официального приказа из тихого домика штаб-квартиры, он прыгнул в седло своего серого мула, с силой пришпорил его и повел своих солдат в темноту, стоящую за воротами, крича: – На Цфат! Аллах поведет нас!