Марк Хелприн - Рукопись, найденная в чемодане

Мы поднялись наверх, чтобы, как водится, сообщить его отцу, который сидел на кровати, пытаясь снять с себя сапоги для верховой езды, что в ведерке с углем прячется змея. И вот там, не угодно ли тебе знать, я взял да и выдернул ящик туалетного столика, в котором, таково уж мое везение, обнаружилась «надувная барышня». Я, разумеется, не знал, что это такое, так что вытянул ее наружу и спросил:

– Что это такое?

Приятель мой подошел и осмотрел ее.

– Это надувная кукла. Пап, чья она?

– Не думаю, что она принадлежит твоей матери, – сказал я.

– Ты прав, сукин ты сын, – сказал мне его отец. – Эта кукла принадлежит не моей жене, но раз уж ты лезешь в чужие дела, то тебе, возможно, следует знать, что у нее тоже есть своя кукла.

– Вот как? – сказал я.

– Хочешь взять ее себе? – язвительно спросил он.

– Она не в моем вкусе.

Наш обед в честь Дня благодарения прошел довольно неловко.

Эти трамваи… Если бы не трамвай, то меня бы здесь не было, а ты, вероятно, жил бы в квартале для бедняков.

Что могло бы быть не столь уж и плохо. Все зависит от того, как ты это воспринимаешь. Правда состоит в том, что в самые чудесные времена своей жизни я пребывал в совершеннейшей нищете, во всяком случае, когда был молод. Молодые люди с сильным характером не нуждаются в деньгах. Лишь когда возраст выбивает из рук чашу радости, для поддержки периода увядания требуется звонкая монета. Стоит мыслям моим вернуться к тем временам, которые я всегда любил больше прочих, как обнаруживается вот что: когда я оказывался ввергнут в пустоту, то мир казался наиболее красочным. На поле в Монастире вся моя собственность состояла из нескольких комплектов пижам, пары книг и пистолета. Каждый день я рисковал жизнью и каждый день возвращался в свою палатку и к своему обеду. Но жил я тогда прямо на небе. Молю тебя, употребляй средства лишь на то, чтобы увеличить свои жизненные силы, ибо в тот момент, когда ты просто обопрешься на собственный капитал, – ты пропал.

Трамваи, да… Я вижу мужчин в костюмах, приезжающих на службу в лимузинах с кондиционерами. Они восседают там, опутанные галстуками, ремнями безопасности и собственным своим удушающим достоинством. И я вижу людей, едущих в районе Санта-Терезы на трамвае, когда он пересекает акведук. Да и ты видел этот трамвай. Вон они, там, в семидесяти футах над землей, свисающие с бока скрипучей, обветшалой, окрашенной в шафрановый цвет и на дешевый успех рассчитанной штуковины, с грохотом проносящейся над пустотой в ритме этнической музыки африканцев.

Трамвай в Санта-Терезе – это жизнь на солнце, это движение, музыка, риск и буйство красок. А черные автомобили с кондиционерами не более чем гробы повапленные. Разве за это борются люди? Разве об этом они мечтают? Выбраться из обдуваемого ветром трамвая, в солнечном свете летящего над Санта-Терезой, чтобы забраться в черный катафалк, застрявший в пробке на Ассамблее?

К трамваям я испытываю особое чувство, и не в последнюю очередь из-за того, что вид одного из них пробудил меня от долгого сна. Это было в Риме, в день отправления вечернего поезда в Париж, в тот самый день, когда служащий в конторе отеля говорил: «Ми-не-раль-ная вода, ми-не-раль-ная вода, фисташки, ми-не-раль-ная вода, ми-не-раль-ная вода…»

Каким-то чудом я уже тогда решил ограбить Стиллмана и Чейза. Трое оперных певцов послужили катализаторами для принятия такого решения, а ми-не-раль-ная ария портье лишь укрепила меня в моем намерении.

Ошеломленный собственным решением, я принялся бродить по Риму. Памятуя, что пообедаю я в своем любимом ресторане в квартале к югу от вокзала и что потом в мягком вечернем свете направлюсь к полному уединению своего купе, где улягусь спать под шотландским пледом, меж тем как альпийский воздух будет охлаждать помещение, а поезд – мчаться сквозь ночь над реками неимоверной свежести и прохлады, я воздерживался от еды на протяжении всего дня. Траттория «Минерва» была так хороша, что мне не хотелось обременять ее своим присутствием. Это был ресторан по соседству, не удостоившийся упоминания в туристических путеводителях. Окна и двери там задергивали белыми шторами, холодные закуски расставляли на столе возле очага, а еду подавали неподражаемую. Хотел бы я знать, на месте ли он сейчас. Я не могу отправить туда тебя и не могу отправиться сам. Дело в том, что если ты это читаешь, значит, я уже умер. А мертвецы в рестораны не ходят. Оставим Нью-Йорк как исключение.

Я целый день ходил по Риму, двадцать миль прошагал среди музеев, церквей, дворцов и площадей, над которыми на протяжении тысячелетий трудились сотни величайших в мире художников и десятки тысяч величайших в мире ремесленников. На Бразилию то и дело нападает маниакальное пристрастие к фантастике, и в последние десять лет во многих кинофильмах, подпитывающих это безумие, обязательно присутствуют три-четыре минуты, в течение которых происходит прорыв сквозь кривизну времени и выход из нашей вселенной в иное пространство. В каноне этих фильмов туннель, ведущий на ту сторону всего сущего, представляет собой огненный кратер. При таких сценах, почти настолько теологических, насколько это вообще достижимо, я всегда чувствую себя так, словно бы меня засосало смерчем в сердцевину китайской расписной вазы.