Луи де Берньер - Бескрылые птицы

Рустэм-бей протянул руку к черепу, но Поликсена отпрянула. Ага спокойно взглянул на нее и достал из-за пояса кошелек.

— Я всегда знал, что твоя мать невиновна, и потому принес деньги. Это моя помощь. Потрать их с толком в память о матери, хорошей женщине. Пусть больше не будет ненависти. — Повернувшись к толпе, он возвысил голос: — Разве мало того, что чума унесла всю мою семью? Разве недостаточно, что Поликсена-ханым, ее братья и сестры лишились матери? Только подлые и жестокие люди сыплют соль с песком на людские раны, распуская выдумки об отравлении и заговоре. Хватит! Хватит вражды! — Рустэм-бей показал на могилу и просто сказал: — Это была добрая женщина.

Он прошел сквозь толпу и покинул кладбище. После упрека аги люди прятали друг от друга глаза, не зная, что сказать. Он назвал их «подлыми и жестокими», и слова эти жгли, как лимонный сок — открытую рану. Лишь Поликсена, ее братья и сестры остались довольны, хотя недоумевали, почему такой важный человек другой веры выступил в их защиту и дал денег. В народе говорили, что горе и несчастье заставили Рустэм-бея искать мудрости не в богатстве и власти. Возможно, нынешний поступок это подтверждал.

Отец Христофор медленно шел к кладбищу, лелея слабую надежду, что выкопанные Лидией кости окажутся чистыми. Бог явил бы свою милость, если бы после стольких зловещих предзнаменований — розовые маки, дурные сны — задушил в зародыше всю подозрительность, злобу и мстительность. Священник спрятался за олеандровым кустом и предусмотрительно трижды сплюнул через плечо, чтобы отвести неудачу. В одной руке он держал большую зажженную свечу, а в другой покачивалось кадило, звякавшее, как колокольчики на сбруе кобылы ходжи Абдулхамида. Курившийся ладан наполнял неподвижный воздух покоем и безмятежностью. Христофор вечно боялся, что угольки в кадиле не разгорятся или потухнут, и напряжение, в котором он пребывал, частично объяснялось суетным беспокойством о столь ненадежном элементе обряда. Он вздохнул с облегчением, когда спускавшийся с холма Рустэм-бей бросил на ходу:

— Она невиновна, хвала Аллаху.

Священник спросил женщину у ворот, все ли готово, и, получив утвердительный ответ, с неспешным достоинством прошествовал к могиле, окутывая все вокруг облачками ладана. Свечки разошлись по рукам, и первую зажгли от большой свечи отца Христофора. Вскоре дневной свет померк, взошла Вечерняя Звезда, и кладбище заискрилось огоньками.

— Вечная память тебе, о сестра, — декламировал священник. — Тебе, заслужившей блаженство и вечный покой. Помилуй и спаси нас молитвами Отца нашего и Господа нашего Иисуса Христа. Аминь. Господь святый, всемогущий и бессмертный, помилуй нас.

Лидия передала ему флягу, и он полил вином, а затем трижды осенил крестным знамением череп и груду костей. Вино смыло с останков земляную пыль и растеклось на полотне кровавым пятном, а Христофор продолжил:

— Окропи меня иссопом, и я очищусь. Омой меня, и я стану белее снега. Земля Богова, и все обилие мира, и все, что пребывает в нем. Из праха вышли и во прах вернемся.

Люди вымыли руки и покинули кладбище, а в ушах у них еще звенела певучая литургия на греческом. Лидия-яловка собрала кости в аккуратный узел. Они шуршали и постукивали под рукой, пока она кривыми проулками добиралась к нижней церкви, где имелся склеп, а в стропилах обитал филин. Часть церкви, незамысловатого каменного сооружения, уходила в глубь холма. В раскрытую настежь дверь виднелись крутые ступени, уводившие в большое подземелье, где у задней стены складывали кости умерших христиан. Они покоились друг на друге в матерчатых узлах, но в нижних рядах ткань прогнила, и вывалившиеся кости беспорядочно перемешались — не поймешь, где чьи. Здесь пахло холодной сыростью, как в пещере, и над темными останками тех, чьи жизни угасли, печально мигала свечка. Лидия положила свой узел. Чистые косточки расчлененного скелета Мариоры пристроились между останками старика и младенца. Лидия вздохнула, перекрестилась и вышла из склепа.

Когда она вернулась к церкви Николая Угодника, поминки уже начались. В горла, которые совсем недавно перехватывало от чувств, опрокидывались чашки с красным вином, родные Мариоры роздали кутью, щедро сдобренную корицей и изюмом, лепешки и сласти. Каждый гость лизнул меду с ложки, дабы подсластить недавнюю горечь смерти, и помянул Мариору словами: «Господь ее прости». Женщины из бедных семейств с притворной деловитостью топтались вокруг, дожидаясь, когда можно будет забрать остатки угощения для своих близких. Голодные живые не брезгают лакомствами от мертвых.