Толпа расступилась, пропуская к могиле Поликсену, ее сестру и Лидию-яловку. Лидия положила на землю горсть свечек, поставила флягу с вином и взяла лопату у одного из братьев. Остальные женщины присели на траву и краешки надгробий. Одни задумались о собственных горестях, другие были до странного невозмутимы, словно приберегали чувства на потом. Лидия сняла лампадку и передала Поликсене, которую от страха, растущей тревоги, неопределенности и возбуждения мутило так, что она прижала руку к животу, заставляя себя дышать спокойнее. Лидия перекрестилась, закатала рукава и занесла лопату над могилой. На мгновенье все замерло, словно мир перестал вращаться в небесах, а потом, едва лезвие лопаты вонзилось в землю и отвалило первый ком, толпа исторгла глубокий вздох.
— Не могу! — вскрикнула Поликсена и повалилась наземь. Лидия опять воткнула лопату в землю, а одна женщина за воротами, подвывая, заголосила:
Рос кипарис в моем саду,
Высокий, стройный.
Но ветер северный подул,
Свалил мой кипарис
И отнял у меня все силы.
На мгновенье повисла тишина, нарушаемая лишь скрежетом железа о землю, а потом женщина, горевавшая по сыну, почувствовала, как в ней рождаются слова для себя и Поликсены:
Вай! Вай! Вай!
Смерть — верблюд,
Черный верблюд,
Что преклоняет колена
У каждой двери.
Вглядываясь в могилу, Поликсена сильно подалась вперед, и Лидии пришлось мягко ее отстранить. Лопата ритмично поднималась и опускалась. Лидия равномерно продвигалась от края к краю, на лбу у нее выступили жемчужины пота. Она надеялась, что Мариору закопали не слишком глубоко — не из-за работы, а потому, что на глубине тела сохраняются дольше. К своему стыду, Лидия чувствовала, что и ее снедает яростное любопытство, привлекшее столько городской публики. Время от времени она останавливалась перевести дух и отереть лоб. Пропитавшаяся потом одежда липла к спине и икрам. Лидия так увлеклась работой, что едва ли слышала плакальщиц, которые пели все громче и проникновеннее по мере того, как лопата глубже вгрызалась в землю и росла куча бурой земли:
Ты в печали, но счастливей меня,
Ты ешь на свету и спишь высоко…
Полей водой, распусти шелковые нити,
Которыми зашила мои глаза.
Хочу увидеть тебя. Полей водой…
Я плакала по тебе, но слезы жгли,
И лицо мое почернело…
…Полей водой…
Я положила в землю красивую куропатку,
А вынула сгнившую айву.
Я посадила розу,
А выросли кости…
…Хочу увидеть тебя…
Где наше золото и серебро?
Всё — тень, и прах, и гниль…
…Распусти шелковые нити…
Я заглянула под землю и поняла:
Кем стала та, что была царицей?
Кто был воином?
Кто — бедняком?
Кто — праведник?
Кто грешил?
…Ты счастливей меня…
Сделай мне окошко для птиц,
Чтоб прилетали соловьи.
Чтоб видеть свежую листву.
Чтоб слышать детский лепет…
…Лицо мое почернело…
Мне страшно, я слышу
Стук лопаты
И звон кайла…
…Где наше золото и серебро?..
Твои поцелуи слаще меда,
Но прощальный поцелуй ядовит и горек,
Как твой уход.
Я поцеловала тебя, коснувшись губ Со вкусом печали…
…Сделай мне окошко для птиц…
Простись навсегда с улочками,
Твоим ножкам боле не ступать по ним…
Повенчанная с Харосом [23] Харос (точнее, Харон) изначально был действующим персонажем греческой мифологии. Харон — перевозчик душ усопших через реку Стикс в царство теней Аид. Он перевозил лишь те души, чьи тела преданы земле с подобающим обрядом, и получал плату за перевоз. Покойнику клали в рот монету, чтобы было чем расплатиться. В византийской литературе этот образ приобрел более обобщенный характер и стал воплощением смерти. Не знавший жалости Харон преследовал людей и гнал их в ад. Таким «гением смерти» предстал Харон и в кипрской поэзии, где несколько видоизменилось его имя: из Харона он превратился в Хароса.
,
Восстань!
Твоя дочь ждет тебя…
…Сделай окошко для птиц…
Скажи, любимая, как принял тебя Харос?
Охотник Харос, весь в черном,
Скачет на черной лошади.
Он сидит у меня на коленях, его голова на моей груди.
Голодный, он ест мое тело,
От жажды пьет мои слезы…
…Сделай окошко для птиц… полей водой…
Восстань!
Твоя дочь тебя ждет.
…Я прошу лишь окошко для птиц.
Поликсену била дрожь, петь не было сил. Глядя на двигавшуюся лопату, она подобралась к краю могилы и взяла горсть земли. Сжала кулак, земля заструилась сквозь пальцы. Поликсена поднесла горсть к лицу и глубоко вдохнула, словно могла уловить материнский запах, впитавшийся в землю. Временами она придушенно вскрикивала, и Лидия говорила:
Читать дальше