Луи де Берньер - Бескрылые птицы

— Я никому не скажу, раз ты не хочешь. И кому я могу проговориться? Памук?

— Ты любишь поболтать с Филотеей и Дросулой. Иногда часами. Не сомневаюсь, что сказанное здесь повторяется в городе.

— Но о чем я не должна говорить? Обещаю, никому не передам, ни девочкам, ни даже Памук.

— Мое мнение о священной войне мне бы лучше при себе держать. Не хочется прослыть вероотступником. Я думаю… Если война бывает священной, тогда Аллах не свят. В лучшем случае война бывает необходимой.

— Ох! — Лейле надо было обдумать услышанное, чтобы суть улеглась в голове.

Рустэм-бей поднялся, посмотрел ей в глаза и, нежно коснувшись ее щеки, иронично улыбнулся:

— Знаешь, не особенно надейся, что я уцелею. В войну окрестности всегда кишат уголовниками и бандитами, поскольку вся армейская шваль при первой возможности дезертирует, прихватив оружие. Я буду гоняться за ними с непобедимыми отрядами из калек, стариков и мальчишек.

— Я хочу, чтобы ты уцелел. — Глаза Лейлы набрякли слезами.

— Может, лучше плюнуть на несокрушимые отряды и ловить бандитов самому, — сказал Рустэм-бей. — Пожалуй, надо подготовиться.

Снова погладив ее по щеке, он ушел в дом. Лейла села на изгороди и задумалась. Ей было страшно за Рустэма и себя.

С горшочком в руках Поликсена торопливо шла по улицам, вновь поражаясь тому, каким тихим стал город после ухода большинства мужчин. Всего несколько дней, а уже опустел — на что ни глянешь, все казалось покинутой декорацией: ни лиц, ни теней, ни хриплых низких голосов, эхом отражающихся от стен. Исчезли привычные запахи пота и табака, странно выглядели столы в кофейне без лоботрясов-завсегдатаев, склонившихся над нардами. С фронта никаких вестей. В огромной и бестолковой империи, осаждаемой со всех сторон и издерганной бесконечными атаками, женщины понимали, что муж или сын погиб, лишь когда о них не было ни слуху ни духу годами.

У дома Нермин Поликсена скинула опорки перед черным ходом, постучала и, не дожидаясь ответа, вошла. В полутьме хозяйка чистила лук, и потому сама не знала, от чего плачет.

— Ты бы чистила под водой, — посоветовала Поликсена. — Тогда не так ревешь.

— Если б только от лука… — поежилась Нермин.

— Как ты?

— Двоих сыновей отправила. Каратавук пошел вместо отца, Искандер беснуется. Говорит, собственный сын его обманул.

— Это благородный обман.

— Да, поступок добрый, вот только вернется ли он? Султан призывает, мужчины идут умирать, а женщинам остается глотать пыль и пить слезы.

— Мехметчик тоже в бешенстве. Его не пустили с Каратавуком. — Поликсена коснулась локтя подруги. — Все в руках божьих. Господь все устраивает, нам неведомы его замыслы, но он-то их знает. У него решено, и где воробышку упасть, и куда ветру песчинку занести.

— Он посылает нам тяготы и горесть. Хочется его спросить: чем мы это заслужили? Каратавук обещал писать письма — я не говорила? Спрашиваю, как? Думала, какого товарища попросит, а он говорит, Мехметчик его научил, когда еще маленькими были, палочками в пыли писали. А я и знать не знала. Удивилась я, обрадовалась, а потом думаю, как же я прочту, письма-то?

— Найдешь кого-нибудь, прочитают.

— Я частенько задумывалась — что, если б мы знали грамоту? И говорила себе — а зачем? Чтение не про нас. Чего читать-то? Какая наша жизнь: копайся в земле, стряпай, детей рожай — что толку в чтении? Чего еще узнавать? — Нермин помолчала. — Теперь вот мальчики ушли, и я понимаю, какой толк.

Женщины посмотрели друг на друга, Поликсена протянула горшочек. Нермин узнала работу мужа, и под ложечкой потеплело.

— Это тебе, — сказала Поликсена.

— Что там? — Нермин подняла крышку и заглянула.

— Оливки. С нашего дерева. У нас поверье: будешь есть оливки, и родные благополучно вернутся из отлучки. Нам всегда помогало, может, и у тебя получится. Съедай каждый день по одной, и сыновья вернутся.

Нермин растрогалась.

— Ой, тебе, может, лучше для себя оставить? — спросила она. — Мехметчика ведь заберут в трудовой батальон, мне Каратавук говорил.

— У нас хорошее дерево, — ответила Поликсена. — Оливок полно. Мы их не едим, пока кто-нибудь не уедет. Кончатся — я тебе еще принесу. А когда сыновья вернутся, отдай горшочек, ладно? Он такой славный, и у меня их не так много. Искандерова работа.

— Я знаю, — сказала Нермин. — Держу любой мужнин горшок, и будто Искандера за руки взяла. Так спокойно становится. Чувствую его сильные пальцы.