Эфраим Баух - Завеса

В один из вечеров только вернулся с работы, как постучался Орман и вручил ему конверт:

– Миха Пелед просил передать вам пригласительный билет на встречу, – сказал нейтральным голосом, в котором явно слышались нотки неприязни к этому мероприятию.

Кибуцник Миха Пелед представлял в Совете солидарности с евреями СССР Объединенную рабочую партию – МАПАМ, левее которой были лишь коммунисты. Он также входил в руководство Комитета Мира, который пригласил из Москвы делегацию деятелей культуры.

Встреча была в одном из залов Союза журналистов на улице Каплан.

Редактор журнала «Дружба народов» Баруздин со сцены нес ахинею о том, что все встречавшиеся ему здесь евреи из СССР умоляли его помочь им вернуться на оставленную по ошибке родину. Переводил на иврит весьма неточно член компартии Меира Вильнера, вызывая гневные реплики Ормана из зала. В перерыве, за чаепитием, стоящий рядом с Цигелем симпатичный моложавый москвич из делегации негромко сказал:

– Вы меня не помните?

– Помню, – ответил Цигель, хотя в жизни не видел этого человека, но таковы были правила игры, преподанной в подмосковной школе разведки.

– Я корреспондент газеты «Известия». Вам привет от Аверьяныча.

Имя это, произнесенное почти шепотом, отозвалось в ушах Цигеля, как сигнал охотничьего рога, открывающего сезон большой охоты.

– Послушайте, что за муру несет Баруздин: русские евреи бросались ему в ноги, прося вернуть их в СССР.

– Не обращайте на него внимания. Разложившийся алкоголик. Но лучше прикрытия нет, – перешел корреспондент на доверительный тон. – Завтра нам устраивают отходную в Комитете Мира, в доме «Тавори», по улице Шуламит…

– Знаю, это продолжение улицы Бар-Кохба.

– У вас машина?

– Да.

– Ровно в девятнадцать двадцать три, ни на минуту раньше или позже, остановитесь на углу Шуламит и Эстер Амалка. Обменяемся презентами.

После полуночи, когда в доме все уже спали, Цигель начал готовить свой презент: все, что накопилось со времени возвращения из Нью-Йорка.

В презенте, врученном ему с ловкостью сотрудника внешней службы ГРУ с большим стажем, которые умели исчезать, казалось, еще до появления и проявления, был фотоаппарат – тюбик губной помады – рассчитанный на сто снимков. Бумага для тайнописи, обработанная бесцветным химическим веществом: написанное исчезало и проявлялось лишь другим химикатом. Блокнот, куда все заносилось особым шифром: только человек, имеющий такой же блокнот, мог расшифровать сообщение.

Передача указывала на весьма серьезное отношение к агенту, которому присвоили кличку «Крошка Цахес». Это означало, что блок информации, переданный в Нью-Йорке, оказался весьма полезным.

Получив фотоаппарат, Цигель, первым делом, ухитрился сфотографировать в столовой оставленный буфетчицей на стойке список тех, кто брал обед в долг или получал талоны на питание. Главное, ничего не надо было красть или записывать. Фотоаппарат бесшумно проглатывал все начертанные схемы, черновики, записи, детали проверяемых приборов, общий вид цеха, внутренние дворы, внешние подъезды и стены вокруг базы. Бумагу для тайнописи Цигель прятал в художественных альбомах, как прокладки между репродукциями.

Жена Дина абсолютно ни о чем не догадывалась, ибо, как учили в школе разведки, самыми опасными в деле шпионажа являются близкие. Была даже разработана целая наука, как от них беречься. Жена довольно быстро освоила иврит, основы библиотечного дела на курсах, куда ее приняли на основании документов о ее работе в библиотеке, и направили работать за небольшую зарплату в одну из районных библиотек Тель-Авива.

Резкое увеличение денег у мужа она объясняла высокой заработной платой на новом, весьма секретном предприятии.

В Совете солидарности, который Цигель естественно посещал гораздо реже, чем раньше, приметил новую девицу, работающую с картотекой. Она явно делала ему глазки. Воистину, седина в голову – бес в ребро, хотя Цигелю бес этот никогда не давал покоя. В разведшколе строго предупреждали: не завязывать связи с незнакомыми женщинами, а лишь по наводке куратора для пользы дела. Но бес не дремал, а девица была весьма соблазнительной. К тому же быстро согласилась поехать с ним на природу.

Звали ее Светланой, кожа у нее была упругой и гладкой, коленки, к которым он как бы невзначай прикасался, переключая скорости, соблазнительно посверкивали. И вообще от нее шел сводящий с ума аромат свежести и молодости. Она похохатывала всю дорогу, открывая белозубый рот.