Эфраим Баух - Завеса

– Еще раз извините, но кто этот кривоглазый человек?

– А-а-а. Он и вам настроение испортил?

– Не понимаю.

– Видите ли, это Цудик, но мы его зовем Чудик. Он просто болен шпиономанией, строчит доносы на активистов, отказников, узников Сиона, доказывая, что все они стали там стукачами, а потом шпионами. Иначе бы их вообще не выпустили. Никто его всерьез не принимает. Тут многие заболевают этой манией. Я слышал, что он вам сказал, но не придал этому значения.

– А чем он занимается?

– Кажется, инженер-химик. Работает на какой-то частной фабричке по пластмассовым изделиям.

– Благодарю вас, извините, не знаю вашего имени, – сказал Цигель, стараясь сдержать нахлынувшую на него радость, чуть не сбившую его с ног.

Очкарик назвал свое имя, которое Цигель, пожимая ему руку, тут же забыл.

Давно он не паковал с такой энергией книги.

Дома, едва открыл дверь, жена подала ему конверт.

Надо было взять себя в руки, ибо это уже было слишком. Его официально оповещали, что он принят на работу в авиационную промышленность, и ему предстоит обратиться в отдел кадров, а затем пройти месячный курс, чтобы ознакомиться с предстоящей работой в цехе проверки авиационных приборов.

В течение нескольких месяцев работы Цигель, благодаря своей способности с наглой ненавязчивостью сходиться с людьми, весьма освоился с окружением. Он подружился с некоторыми охранниками. Он примечал смену караулов, систему пропусков, поведение сторожевых псов, которые уже разрешали ему себя гладить.

На обед шли посменно. Цигель незаметно собирал бумажки, салфетки, оставшиеся в столовой, на которых что-то чертили работники соседних цехов. Вызывался уносить в резку засекреченные бумаги и некоторые умыкал.

Сам удивлялся своей смелости и сноровке, и, главное, беспечности окружающих.

Даже начал курить, естественно, не затягиваясь, чтобы потоптаться в курилке.

Запоминал имена и фамилии работавших в других цехах по идентификационным карточкам, прикрепленным к обшлагам спецодежды или рубахам.

Цехов было восемнадцать. Появились знакомые из цеха проверки оружия самолетов, проверки кислородного снабжения, проверки системы катапультирования.

Попасть в секретный цех по проверке системы отвода противоздушных ракет было невозможно. Там работали только уроженцы страны.

Но, в общем-то, инженеров-электриков, инженеров-механиков, электронщиков из СССР, которые тогда еще были редкостью, брали с охотой, проверяли три месяца, а то и полгода.

Цигель работал в цехе по проверке авиаприборов, измеряющих высоту полета, маневренность воздушного корабля.

Общительность Цигеля свела его с работниками других цехов. Цигель умел вкрадчиво влезать в душу. Ему рассказывали про измены женам, выражали недовольство жизнью.

Рядом был цех по проверке авиационных моторов. Оказалось, что там работает один парень из Вильнюса, весьма разговорчивый весельчак. В свободное время они рассказывали друг другу анекдоты, между которыми Цигель как бы ненароком задавал вопросы не очень знающего, но любопытствующего человека. Парень этот работал в отделении сборки. Цигель узнавал, что моторы привозят запечатанными в цистернах. Распечатывают. Разбирают до самой малой отдельной детали. После этого мотор идет на стенд проверки в как бы реальных условиях. Затем его возвращают в цех, проверяя все входные и выходные отверстия. Запечатывают. Иногда вызывают прямо к самолету: прослушать мотор, если что-то в нем вызывает сомнение. От парня Цигель узнал о том, что на проверку привозят партии моторов американских ВВС из Турции. Дешевле и удобнее, чем возить в США.

Примерно, после полугода сумел сблизиться с одним из начальников смены, помешанным, подобно тому Чудику с порченым глазом, на идее. Только другой. Этот плотный, усатый мужчина, чьи дед и бабка были из Полтавы, уроженец кибуца, но русского не знающий, был уверен, что в большинстве своем политиканы и военные чины – гомосексуалисты. Тема была навязчива и не давала ему покоя. Цигель подливал масло в огонь, с наивным удивлением задавая вопросы:

– Как? И этот?

Усач с радостью делал большие глаза в знак подтверждения, как бы удивляясь собственной осведомленности. Он даже пригласил Цигеля на свой день рождения к себе домой, познакомил с женой и дочерью. Собрались коллеги из Министерства обороны. Никто не знал, кто такой Цигель, но он был среди них, значит, свой. Они позволяли себе многое говорить в его – пусть отдаленном – присутствии. Но слух его был вышколен умением подслушивать даже издалека. А они, по человеческой слабости, усугубленной еврейским пристрастием к болтовне, гордились друг перед другом информацией. Цигель ловил ненароком оброненные слова, запоминал имена, чтобы потом у начальника смены осведомиться о чинах того или иного гостя. Вел себя скромно, почти не раскрывая рта, лишь иногда делая глаза хозяину: мол, и «этот?» Усач сообщнически расцветал утвердительной улыбкой.