Чарльз Буковски - Женщины

– Четыре раза.

– И что потом? Где они сейчас?

– Одна умерла. Три остальные – с другими мужчинами.

Мы в ту ночь разговаривали долго и выкурили немеряно косяков. Около 2 часов Мерседес сказала:

– Я слишком вторчала, домой не поеду. Только машину угроблю.

– Снимай одежду и ложись в постель.

– Ладно, но у меня есть идея.

– Типа?

– Я хочу посмотреть, как ты эту штуку отобьешь! Я хочу посмотреть, как она брызнет!

– Хорошо, это честно. Договорились.

Мерседес разделась и легла. Я тоже разделся и встал рядом.

– Сядь, чтоб лучше видно было.

Мерседес села на край. Я плюнул на ладонь и начал тереть себе хуй.

– Ох, – сказала Мерседес, – он растет!

– У-гу…

– Он становится больше!

– У-гу…

– Ох, он весь лиловый и вены большие! Он бьется! Какая гадость!

– Ага.

Продолжая дрочить, я приблизил хуй к ее лицу. Она наблюдала. Уже совсем приготовившись кончить, я остановился.

– Ох, – сказала она.

– Слушай, у меня есть мысль получше…

– Какая?

– Сама его отбей.

– Ладно.

Она приступила.

– Я правильно делаю?

– Немного жестче. И поплюй на ладонь. И три почти по всей длине, большую часть, только не возле головки.

– Хорошо… Ох, господи, ты посмотри на него… Я хочу посмотреть, как из него брызнет сок!

– Дальше, Мерседес! ОХ, БОЖЕ МОЙ!

Я уже почти кончал. Я оторвал ее руку от своего хуя.

– Ох, пошел ты! – сказала Мерседес.

Она склонилась и взяла его в рот. Начала сосать и покусывать, водя языком по всей длине, всасываясь.

– Ох ты, сука!

Потом она оторвала от меня свои губы.

– Давай! Давай! Прикончи меня!

– Нет!

– Ну так иди в пизду!

Я толкнул ее на спину, на постель, и прыгнул сверху. Яростно ее поцеловал и вогнал хуй внутрь. Я работал неистово, качая и качая. Потом застонал и кончил. Я вкачал в нее все, чувствуя, как входит, как летит в нее на всех парах.

Пришлось лететь в Иллинойс на чтения в Университете. Я терпеть не мог чтения, но они помогали платить за квартиру и, возможно, продавать книги. Они вытаскивали меня из Восточного Голливуда, они поднимали меня в воздух вместе с бизнесменами и стюардессами, с ледяными напитками и салфеточками, с солеными орешками, чтоб изо рта не воняло.

Меня должен был встречать поэт Уильям Кизинг, с которым я переписывался с 1966 года. Впервые я увидел его работу на страницах «Быка», который редактировал Дуг Фаззик. То был один из первых мимеографированных журналов, а может – и вожак всей революции самиздата. Никто из нас не был литературен в должном смысле: Фаззик работал на резиновой фабрике, Кизинг раньше был морским пехотинцем в Корее, отсидел и жил на деньги жены Сесилии. Я работал по 11 часов в ночь почтовым служащим. Тогда же на сцене возник и Марвин со своими странными стихами о демонах. Марвин Вудман был лучшим, черт возьми, демоническим писателем в Америке. Может, в Испании и Перу – тоже. В тот период я подрубался по письмам. Я писал всем 4– и 5-страничные послания, дико раскрашивал конверты и листы цветными карандашами. Вот тогда-то я и начал писать Уильяму Кизингу, бывшему морпеху, бывшему зэку, наркоману (торчал он в основном на кодеине).

Теперь, много лет спустя, Уильям Кизинг нашел себе временную работу – преподавал в Университете. В перерывах между арестами и обысками умудрился заработать степень-другую. Я предупреждал его, что преподавание – опасная работа для человека, желающего писать. Но, по крайней мере, он учил свой класс много чему из Чинаски.

Кизинг с женой ждали в аэропорту. У меня весь багаж был с собой, и мы сразу пошли к машине.

– Боже мой, – сказал Кизинг, – я никогда не видел, чтобы с самолета сходили в таком виде.

На мне было пальто покойного отца, слишком большое. Штаны чересчур длинны, отвороты спускались на башмаки до самой земли – и это хорошо, поскольку носки у меня из разных пар, а каблуки сносились до основания. Я терпеть не мог парикмахеров, поэтому всегда стригся сам, если не мог заставить какую-нибудь тетку. Мне не нравилось бриться, и длинные бороды мне тоже не нравились, поэтому я подстригался ножницами раз в две-три недели. Зрение у меня плохое, но я не любил очков, поэтому никогда их не носил – только для чтения. Зубы свои – но не очень много. Лицо и нос покраснели от пьянства, а свет резал глаза, поэтому я щурился сквозь крохотные щелочки. В любых трущобах я сошел бы за своего.

Мы тронулись.

– Мы ожидали кого-нибудь не такого, – сказала Сесилия.