Михаил Литов - Московский гость

Петя Чур хотел было что-то сказать, но секретарша жестом остановила его.

— Я все сказал, — закончил Питирим Николаевич. — Возможно, вы уже поняли, что я к вам с просьбой… да, своего рода прошение… разумеется, и жалоба на следователей, газетчиков и издателей, которые ведут себя недостойно, вероломны, но это второе… Я прошу об одном: освободите моего мальчика! Ему не место за решеткой. Негодяи придумали, что он-де обязан взять на себя всю вину нашего города, сознаться в ней, покаяться со слезами на глазах. Его казнят, а город очистится! Но как это может быть? Помогите, гражданочка! Освободите ни в чем не повинного мальчишку!

— Вы полагаете, это в моих силах? — осведомилась Кики Морова, не тронутая мольбами писателя, но и не отвергающая общение с ним.

— Верю! Убежден! Восстановить справедливость? Да для вас это…

— А вот я как раз не уверена, — перебила Кики Морова. — Дело в том, что мои силы на исходе… Ну, так бывает. Как раз сейчас… Жаль, что вы не обратились ко мне раньше, я, возможно, помогла бы вам, если бы, конечно, находилась в добром расположении духа. Я почти уверена, что помогла бы. Вы мне нравитесь.

— Но почему вы не хотите помочь сейчас? Отдать распоряжение следственным органам…

— Я не распоряжаюсь ими, не в моей власти вмешиваться в их дела.

— Ах, перестаньте!

— Ну да, конечно. Я могла бы обратить на это дело внимание мэра, попросить его о заступничестве… это путь, но, боюсь, мы опоздали.

— Так почему бы вам не применить… нет, давайте уж начистоту! — закричал Питирим Николаевич. — Волшебство… давайте будем называть вещи своими именами! Чудо, мы его требуем, ждем… совершите чудо для моего мальчика!

— Но это, вероятно, будет стоить мне жизни, — возразила девушка спокойно и села на колени к писателю.

— Вы шутите? — спросил тот, нежно обнимая ее крепкие плечи. — Будет стоить вам жизни? Вы определенно шутите. Знаете что, давайте выпьем водки.

— Я вовсе не шучу. Кстати, от вас дурно пахнет, вы, похоже, не следите за собой. А впрочем, все равно… И этот ваш запах, и все прочее, и моя жизнь… Насчет водки — это да, налейте. Вы просите чуда? Я согласна!

Петя Чур встрепенулся:

— Но мы пришли сюда совсем для другого, Кики, а заниматься каким-то бедным мальчиком, сама понимаешь, слабое развлечение…

— Слушай, изыди, — отстранил его Питирим Николаевич. — Не лезь не в свое дело. У тебя слишком длинный нос, и я могу его укоротить… А вы, светлая и добрая красавица, сделайте все от вас зависящее сейчас, я прошу вас… я охвачен нетерпением, весь горю! Эй ты, жирная свинья, освободи место для дамы! — отнесся он к Красному Гиганту. — Чего расселся?

Питирим Николаевич был как в горячке и рассыпал оскорбления направо и налево, но окружающие сносили их безропотно, с пониманием его состояния. Ему нужен был простор, сильным движением он пересадил Кики Морову на место, послушно освобожденное для нее Леонидом Егоровичем, а сам непринужденно развалился на стуле в ожидании чуда. Антон Петрович смотрел на девицу словно зачарованный. Судьба мальчика, о котором твердил пьяный писатель, была ему в сущности неизвестна и безразлична, но он вдруг ужасно пожелал, чтобы у Кики Моровой получилось то волшебство, которое она, судя по всему, собиралась совершить.

Все столпились возле красавицы секретарши, не спуская с нее глаз, даже за соседними столиками уже проявляли любопытство, а некоторые из тех, кто еще держался на ногах, встали и влились в круг, образовавшийся вокруг чародейки. Наступила тишина. Изумленный ею, Макаронов подошел поближе узнать, в чем дело, да так и замер на месте с разинутым ртом. Кики Морова сидела, немного откинув назад голову и широко раскрыв глаза, ее нижняя губа приоткрылась, обнажив ровные белые зубы. Она смотрела, казалось, в глаза зевакам, каждому в отдельности и никому в частности, по существу не видя никого.

Ждали, что произойдет нечто необыкновенное, но ничего особенного не произошло. Разве что по лицу Кики Моровой заструился пот да прошла легкой волной судорога.

— Вот и все, — сказала она вставая.

— Правда? — вспыхнул и засуетился писатель. — Нет, действительно? Вы это серьезно? Но как же…

— Если вы поторопитесь к тюрьме, вы еще успеете встретить возле ее ворот вашего мальчика, — перебила волшебница с холодной усмешкой.

Пьяный Пушкин выступил вперед и, в порыве поэтического воображения разметав полы черного плаща, принялся неистово бить в ладоши. Сначала неуверенно, а затем распаляясь, его поддержали остальные. Макаронов оттеснил Пушкина и стал работать ладонями на износ. Горький плохо понимал происходящее и шумел просто потому, что шумели все вокруг. Он выпячивал узкую цыплячью грудь, воздевал руки к потолку и, закатывая глаза, сладострастно блеял «браво», а Фаталист взобрался на стол и, по-прежнему воображая себя отлитым в бронзе, утвердился в глубокомысленной позе. Единственный настоящий в этом вихре лицедеев писатель, Питирим Николаевич, засуетился пуще прежнего: