Михаил Литов - Московский гость

Вот как понял дело старый мудрец. Отлично! И напрашивается суждение: если для того, чтобы распотешить город, зараженный духом иррациональности, необходима фантастическая, пресловутая сумма, то и сам город в каком-то смысле можно назвать пресловутым, едва ли существующим, во всяком случае не заслуживающим внимания и упоминания. Теперь мы видим, что есть все основания называть Беловодск пресловутым городом. Это логический вывод из всех возможных и действительных предпосылок. А зачем нам пресловутый город? Одно дело, что-то брать у него, поскольку с паршивой овцы почтешь за благо взять хотя бы клок шерсти, но отдавать… какой смысл что-либо отдавать пресловутому городу? Можно ли, оставаясь в здравом уме и ясной памяти, посвящать свой досуг заботам о территориальной единице, которая в действительности едва ли существует? И зачем, собственно, забивать себе голову мыслями о городе, чья иллюзорность сама по себе обязывает любого здравомыслящего субъекта если не обходить его стороной, то по крайней мере ничего ему не давать?

— Итак, Радегаст Славенович, душка, — заключила секретарша, подбоченившись и победоносно ухмыляясь, — замнем недоразумение и вернемся к опробованному стилю правления. В нашей власти засыпать неслыханными дарами то, что вы, по странной прихоти своего великого ума, называете городом, но мы берем, а не даем. В этом вопросе нам не ведомы колебания. Дражайший Радегаст Славенович, глаза не обманывают меня? На вашем благородном лице написано сомнение? Вы сомневаетесь в истинности моих слов? О, не надо! Что это вы вздумали играть с огнем? Это, если начистоту, по-детски, Радегаст Славенович… То, что нам представляется истиной, не стоит переворачивать с ног на голову, да и рискованно. И вы должны не мешкая отказаться от данного вами необдуманного обещания. Это наше общее требование. Мы требуем, чтобы вы не шли против наших обычаев, привычек и традиций. Сделайте так, чтобы те, кого милейший наш Баюнков остроумно назвал нечистью, восприняли ваше обещание как обмолвку и забыли о нем.

Все кивали, подтверждая правоту слов бойкой девицы. По физиономиям разлилось умиротворение, никто уже не сомневался, что истина, высказанная Кики Моровой столь резко и недвусмысленно, в ультимативной форме, восторжествует.

Сидевший за столом Волховитов поднял отяжелевшее лицо, пристально посмотрел на секретаршу и сказал:

— Вы, Кики, слишком прямолинейно трактуете традиции. По крайней мере мои. Мне ведома и щедрость… Я великодушен…

— Это было давно, — перебила Кики Морова, нимало не обескураженная холодным тоном начальника, — а сейчас вы играете по нашим правилам! Я, естественно, нисколько не сомневаюсь в вашем великодушии, дорогой Радегаст Славенович, но спешу напомнить, что ваш священный долг — радовать бесценными дарами вашей великой души прежде всего нас, ваших верных друзей и соратников.

— Но в правила игры вносит коррективы воля, более сильная, чем ваша или даже моя. Вы не хуже меня знаете, что наша власть носит временный характер. Да, не от меня и тем более не от вас зависит, быть нам временщиками или бессмертными правителями. Нам выпало первое — удел не из лучших, но мы приняли его…

— Приняли, чтобы воспользоваться случаем и пожить в свое удовольствие, — с неутолимой бойкостью подхватила секретарша. — Но мы еще мало нахватали, мало награбили, наши обозы не заполнены и на треть, а вы…

— Я не кончил! — Радегаст Славенович поднял богатырскую руку, призывая Кики Морову и ее сообщников к молчанию.

— Почему бы вам не кончить в другом месте, в более приятной обстановке? — грубо расхохоталась девица.

Мэр хладнокровно и без запинки отчеканил:

— Не хотелось, господа, раньше времени портить вам настроение, но вы сами толкаете меня на это. Вынужден объявить, что наше время выходит. Праздник города и будет последним аккордом нашего правления. Конец, господа. Собирайте пожитки. Хотя не уверен, что они вам пригодятся.

Оторопь, оторопь взяла их, охладила и остановила ядовитую кровь в жилах, до скрежета стиснула острые зубы и клыки. Они замерли словно манекены, в бессильной злобе воображая, как кусают собственные локти, вертятся на месте в бессмысленной погоне за своими хвостами. Потом, приведенные каким-то внутренним толчком в движение, заволновались, зашушукались, стали вдруг суетиться, меняться местами, превратившись в колоду карт, которую тасовали невидимые руки. Вперед выступил источающий винные пары Петя Чур.