Михаил Литов - Московский гость

Но для мэра это вовсе не было инициативой, это было началом конца его правления, и он знал, что делает. Ему хотелось оставить в народе светлую память о себе, ознаменовать свой уход настоящим карнавалом, и он не вкладывал в свою затею никакой скорбной нотки, — ведь он успел пожить в свое удовольствие и не слишком-то боялся неведомого будущего. Сон нагнал на него именно тот страх, что он может уйти незаметно, исчезнуть без следа, как былинка в поле. Карнавалом он мечтал прославить жизнь, воздать почести ей, а не смерти, которой все живое так или иначе обречено. И он пустился в рассуждения о смысле предстоящего события. Оно произойдет, но это не будет только происшествием, хотя бы и незабываемым, это будет прежде всего мгновением в вечности, которое они, собравшиеся здесь, а с ними и весь город, проживут вместе, торжество жизни, прожитой, пусть и чересчур, на иной взгляд, скоротечно, в совместности, плечом к плечу, в единении, в делании одного дела. Это будет событие, которое они сделают совместным бытием, и он призывает всех оставить дома первого августа свои мелкие, корыстные, эгоистические замашки и вожделения, забыть невзгоды, очистить в душе местечко для радости и выйти на улицу свободными, веселыми, окрыленными людьми.

Люди не очень-то уловили глубокий смысл призыва прожить первое августа так, как им хотелось бы прожить всю жизнь, т. е. поняли, конечно, но оставили в стороне, как бесплодную грезу и обычное в подобных случаях украшение речи. Внешняя же и, на их взгляд, главная сторона обещания — праздник и кругленькая сумма на его устройство — была схвачена верно, и прокатившаяся по Беловодску волна приготовлений и предвкушений напрочь смяла трезвомыслящих, всяких скептиков и зануд, ворчавших, что готовится пир во время чумы.

Наименьшее одобрение затея получила в самой мэрии, среди подчиненных Волховитова. Его внезапная и громкая слава народного заступника и благодетеля в стенах этого строгого учреждения подверглась жесточайшей критике, и ее эхо вызвало на холеных лицах чиновников кислую и презрительную гримасу. Они организовали что-то вроде собственного митинга, протестуя против расточительства градоначальника, якобы ущемлявшего их интересы; они сочли методы, которые мэр, не посоветовавшись с ними, взял на вооружение, популистскими и с аристократическим раздражением заявили, что он пошел на поводу у смутьянов, у подонков общества. Этот стихийный митинг, самую видную роль в котором играла непоседливая Кики Морова, начался в коридорах и докатился до кабинета Радегаста Славеновича, куда толпа его распалившихся помощников ввалилась с грубостью народного бунта, попирающего все нормы и этикеты, сметающего на своем пути социальные перегородки, еще вчера казавшиеся вечными и незыблемыми. Волна гнева подхватила даже дряблого старика Баюнкова, оторвала от его бесконечной канцелярской писанины, вытащила из подвала и привела в главный кабинет, где мэр взглянул на него с немалым удивлением, поскольку, честно говоря, забыл о его существовании.

Итак, аристократизм, наметившийся в этом выступлении, пока его участники бушевали в коридоре, вылился в натуральную вакханалию, едва они очутились пред лицом своего начальника. Все кричали, перебивая друг друга, и размахивали руками, а хмельной Петя Чур даже призывал взяться за оружие. Первейшим мотивом возмущения всей этой нечисти было утверждение, что Волховитов, отдавая городу кругленькую сумму, обирает до нитки своих верных друзей и соратников. Кики Морову выразила эту гиперболическую мысль со всей свойственной ей прямотой, не выказывая и тени уважения к тому, у кого по-прежнему находилась в подчинении. Те, кто с мэром в горе и в радости, — кричала она, выпячивая свою змеиную сущность, — вот они, здесь, перед очами его, а что такое город, который ему вздумалось облагодетельствовать и распотешить? Чтобы хоть приблизительно ответить на этот вопрос, нужно прикинуть, что же представляет собой обещанная не иначе как сгоряча, в популистском задоре, кругленькая сумма, иными словами, вычислить, во сколько обойдется мэрии пресловутый праздник города. А еще конкретнее, не разорит ли мэрию такой взнос в городское веселье, останется хоть что-то в карманах ее сотрудников после этого пира.

— Не обеднеем, — лаконично ответил Волховитов.

Ах вот как, не обеднеем? Ой ли! Да никаких денег не хватит, чтобы каждого в этом городе веселье проняло до костей. От этой своры готовых сцепиться и драться до смерти полуголодных псов не отделаешься, бросив им кость. Да и что такое веселье людишек, которые изначально лишены всякой индивидуальности? Явление в высшей степени сомнительное. А между тем они потребуют все, только позволь им разгуляться. Не кругленькая, а астрономическая сумма им нужна, и то, что мэр в пылу митинговой горячки назвал кругленькой суммой, в действительности ему и обойдется в астрономическую сумму. Но возникает вопрос, где ее взять. Ее нет, это сочиненная воспаленным воображением, несуществующая, пресловутая сумма. Присутствующий здесь блестящий знаток финансового положения мэрии старый Баюнков может выступить вперед и пролить свет истины на возбудивший столько ненужных споров вопрос. Названный господин не заставил себя ждать, сделав шаг вперед и подняв сжатый кулак на уровень плеча, он даже слегка превзошел крепко державший его в плену дух сопряженного с торгашеством делопроизводства, поднялся до философских обобщений и назвал иррациональными мечтания всех тех недоносков, недосуществ, ущербных созданий, что в ожидании подачки сгрудились «по ту сторону баррикад».