Михаил Литов - Московский гость

Волховитова на гору подняла машина, по той самой петляющей (оставшейся неизвестной Катюше) дороге, по которой взбирались туда в гробах и покойники, те самые, что подхоранивались еще время от времени на старом кладбище. Радегаста Славеновича сопровождала охрана, целый отряд дюжих молодцов, половина которого следовала за главным на отдельной машине, но он не взял этих людей в дом пророка, небрежно велел им остаться снаружи и вошел один. И когда он взглянул в спокойные, неожиданно трезвые, ясные и умные глаза Онисифора Кастрихьевича, он понял, что может говорить с ним откровенно, как со старым другом, и вправе ждать от него чего-то больше досужей и полубредовой болтовни.

— Извини, что без предупреждения, — сказал мэр и протянул хозяину руку.

— Ничего… — Онисифор Кастрихьевич передернул плечами, давая понять, что привык и не к таким сюрпризам.

Они обменялись крепким рукопожатием, и старик действительно обрел выправку, взглянув на гостя с некоторой повелительностью. Внешность-то у него простенькая, — подумал он, — как будто нарочно придумал, чтоб не бросаться в глаза.

— Многое мне под силу, — начал Волховитов с притворно легковесной усмешкой, — а вот гадатель из меня нынче что-то неважный. Не дается сия наука… Погадал бы ты мне, добрый человек. Проси в награду какой хочешь фокус. Озолочу, если пожелаешь. Но открой мне будущее.

По отношению к мэру Жучков добрым человеком себя не чувствовал, а впрочем, противоречия между добром и злом его интересовали мало, он видел «страсть жизни во всем ее объеме и смешении», а это не располагало к проведению границ и различий. Гость, между прочим, пришел с миром, не угрожал и ничего не требовал, более того, снизошел до просьб. У него-де какие-то неполадки… Что ж, вполне может быть. Онисифор Кастрихьевич всем ярко и насыщенно светит с неба чудес, даже и великим мира сего. Но гость нуждался в правде, а не в золотой пыли, пущенной в глаза рукой факира, и хозяин чувствовал, что тут не обойдешься ворохом пустых словес. Он и понимал некую правду, угадывал; мэр, наверное, угадывал тоже, но хотел услышать из уст другого, пожалуй, даже именно из уст своего жалкого последователя. И чтобы открыто высказать сановному клиенту нелицеприятные, даже жутковатые слова, Онисифор Кастрихьевич напыжился, слегка выпятил грудь, и затем сказал не чинясь:

— И без гадания вижу, Радегаст Славенович, что будущее тебя ждет незавидное. Очень скоро исполнятся сроки.

Почему он так сказал и откуда у него взялась дерзость сказать такое главному в Беловодске человеку, Жучков и сам не ведал. Но что сказал правду, в том у него сомнения не было ни малейшего. Он высокомерно усмехнулся, довольный собой. Впрочем, в эту минуту он впрямь был пророком, устами которого говорил бог.

Радегаст Славенович внимательно посмотрел на него, пошевелился на стуле, который уныло скрипнул под его большим телом, и тоном просителя произнес:

— Расскажи подробнее. Все, что знаешь. — А затем добавил как бы специально для того, чтобы Онисифор Кастрихьевич не совсем уж забывался: — И говори смело, я правды не боюсь.

Хозяин домика на горе, выставив из шеи-дупла лукавую мордашку, глубокомысленно изрек:

— Стремился бы ты, Радегаст Славенович, к Ирию, благо времени у тебя было хоть отбавляй, века ведь целые. А ты затаился где-то промеж Явью и Навью…

— Нет, зачем же, я в Нави и был, если тебе понятно, что это такое, — перебил мэр, снисходительно усмехаясь на туманные познания старика.

А тот гнул свое, не замечая ни насмешки гостя, ни растущего в груди страха:

— Если бы ты в Нави вел себя, как полагается всякому отошедшему от земной жизни, так и доскитался бы до Ирия, ты же затаился как тать в ночи и — наше вам почтение! — приплелся назад в Явь.

— Что за школьное мудрование! — вскипел вдруг Волховитов. — Жизнь — борьба, а не правила поведения и свод уголовных законов. Ты говори дело! А что до моего возвращения, — опять же неожиданно усмехнулся и перешел он на тон мирной беседы, — знать, где-то пролом в стене для меня сохранили или забыли замазать.

— Но ты о Прави забыл, — повысил голос заметно строжающий Жучков, — о законах Сварога, а тебе ли не знать их силу? Триада, Триглав! — отдал он дань восхищения языческому догмату. — Сварог, известное дело, блюдет истину, правит Правь, и на выходки, подобные твоим, сквозь пальцы отнюдь не смотрит. Не кстати ты игрища затеял, волхв… Смотри, сидеть тебе за это вместо Ирия в аду!

С радостью говорил Онисифор Кастрихьевич эти слова, закончившиеся и давно пропавшие в древности, и их чуждость казалась ему гладкой кожей огромного змея, который с осторожной нежностью заключал его в свои кольца, чтобы поднять в воздух и унести в таинственные и благословенные края.