Михаил Литов - Московский гость

Онисифор Кастрихьевич был не совсем, не окончательно тем вздорным человеком, каким его описывал летописец Мартын Иванович или каким он сам довольно игриво явился в разговоре с вдовой Ознобкиной. Над Катюшей, искавшей у него поэтического разрешения своих жалких бабьих страхов, он в сущности только посмеялся, тогда как накануне имел вполне содержательную и чреватую более чем серьезными последствиями беседу с самим градоначальником, впечатления от которой еще довлели над ним. И кое-что из сказанного им Катюше было своеобразными, почти карикатурными отголосками той беседы, например пугающее замечание о близком конце света, а сказать больше и, главное, сказать серьезно, означало бы так или иначе вынести на суд публики, на суд простецов и профанов то сокровенное, о чем они говорили с Волховитовым. А этого Жучков позволить себе не мог, поскольку был человеком тщеславным и неожиданное прикосновение к беловодской власти уже похоронил в своем таинственном молчании как величайшую драгоценность. Все-таки мэр и все-таки сверхъестественный субъект!

Хотя посещение Волховитова и выглядело равносильным грому с ясного неба, назвать его совершенно неожиданным Онисифор Кастрихьевич в глубине души все-таки не мог, ибо давно ждал чего-то подобного. Чутьем, близостью неба и кладбища обостренным до звериного, он улавливал, что мэр не просто знает о факте его существовании, но в каком-то особом роде учитывает этот факт, не шутя интересуется этим самым его существованием на вершине горы и обывательского успеха, следит и выжидает. Страх переполнял сердце Жучкова, и он не смел даже намеком указать, что первым в Беловодске распознал нечеловеческую природу нового правителя; слава первооткрывателя в этом опасном вопросе менее всего прельщала его. Просыпаясь порой по ночам в холодном поту, стряхивая дурные, кошмарные сны, он с ужасом и тоской осознавал свою старость и нелепость и в отчаянии спрашивал себя, не тем ли и вызван тайный интерес мэра к его персоне, что он, Жучков, не что иное как волхв, преображенный и сфальсифицированный временем, комический, пародийный двойник того, к которому Радегаст Славенович несомненно чувствует свою причастность. И если это так, встречи не избежать. Воскресший, восставший из праха непременно пожелает встретиться с глазами с тем, кто только и умеет, что превращать в прах дело всей его сверхчеловеческой жизни.

С другой стороны, Онисифору Кастрихьевичу казалось сомнительным и даже смешным, чтобы тот, великий, почти надмирный, чьей жалкой карикатурой он каким-то образом стал, находил удовольствие в прозаических обязанностях градоначальника и отдавался им, попутно теряя заключенные в его повторном пришествии возможности. Колдуна мучила эта загадка, и он не знал, как ее разгадать. Явиться из немыслимой древности — а что Радегаст Славенович именно это сделал, не вызывало сомнений, — принести на своем загадочном облике черты древлего величия, черты классические и хрестоматийные, не подпорченные даже тогдашним позорным низвержением из капищ в воды близтекущих рек, а еще лучше сказать, прямиком в ад, и вдруг на манер нынешнего записного ловкача от политики выдвинуться в мэры… не есть ли это наихудшая карикатура и последняя из последних пародия? И чем же тогда его, Онисифора Кастрихьевича, деятельность хуже и постыднее?

Хотя и мускул не дрогнул на лице совладавшего с собой старика, первые минуты визита Волховитова были для него ужасными. Он словно узрел перед собой ангела мести. Впоследствии он и сам не мог понять, как, каким чудом вселила в него столько самоуверенности в общем-то простая, дерзкая и глуповатая мысль в ответ на вероятные мэровы обличения его занятий недвусмысленно поставить вопрос о классическом и хрестоматийном престиже Радегаста Славеновича в свете той грабительской по отношению к простому народу политики, которую он проводит. Но мэр пришел вовсе не для того, чтобы обличать и высмеивать кладбищенского пророка.

Его привела надежда развеять одно свое глубокое недоумение, но рассчитывал он не столько на выдающиеся, по слухам, способности провидца, в его глазах, разумеется, весьма смехотворные, сколько на то, что в болтовне Онисифора Кастрихьевича вдруг, глядишь, проклюнется нечто наталкивающее его собственную сообразительность на последующие догадки и выводы. Иными словами, он шел к Жучкову, мысленно держа его за дурачка. Таковым Онисифор Кастрихьевич и сам держал себя перед толпой беловодских простаков, принимавших, впрочем, его стиль за некий особый шаманский шик, а поскольку он уже очень привык к своей роли, то отчасти и сделался тем самым дурачком, которого любил изображать. Кроме того, не заделавшись последним, так сказать горьким пьяницей, Онисифор Кастрихьевич все же пил сверх меры и совершенно трезвым практически не бывал.