Шон Макбрайд - Зелень. Трава. Благодать.

Я иду по коридору, минуя ванную и комнату Сес прямиком в родительскую спальню, где стоят пластинки Сесилии Тухи. Коллекция впечатляет, как и моя шевелюра. У нее есть абсолютно все альбомы, выпущенные с 1950 по 1979 год. Долгоиграющие пластинки рядами выстроились на полках вдоль стен, а те, что на 45 оборотов, — в разваливающихся шкафчиках. К ним-то я и направляюсь — нет времени слушать целый альбом. Чего бы такое послушать? Ага, вот оно: «Let It All Hang Out» Хоумбрз. Хорошая пластинка. Я вынимаю ее из чехла и иду в комнату Сес, где стоит проигрыватель, а также проходят репетиции нашей группы под названием «Филобудильник». Я опускаю иглу. Песня начинается с проповеди. Слышно, как хлопают. Я принимаюсь плясать в белых трусах, подпевая вслед за пластинкой. Признайтесь честно, вы когда-нибудь слышали такие ритмы в белой музыке? Ну, скажите, что да. А я над вами посмеюсь.

— Генри, заткни хлебало и выключи это дерьмо, — орет Стивен, не вставая с кровати.

Я убавляю звук, прекращаю петь и опять несусь в ванную. Вот я уже перед зеркалом, а Хоумбрз всё продолжают петь. Быстрая проверка подмышек на наличие волос не приносит положительных результатов. Долбаный карась, думаю я про себя, в то время как Стивен, шатаясь, заваливается в ванную, преклоняет колена и блюет в унитаз.

— Йоу. Сдается мне, Генри, ты сегодня не в форме.

У Стивена ярко-зеленые глаза, даже когда он блюет в унитаз после пьянки. На голове у него шухер из черных, слипшихся сосульками волос. Росту в нем пять футов девять дюймов, смазливый, но до меня ему, конечно, далеко. Смазливый — не более того, по моей собственной долбаной шкале. Вам любая телка скажет — или я.

— Йоу. С чего ты взял? — спрашиваю я, смачивая волосы под струей из крана.

— Да что ни возьми. Музыка. Прическа. Проповедь. — Тут он снова блюет.

— Не читал я никаких проповедей. Это тоже была запись с пластинки. Я просто подпевал, придурок.

— Может, и так, — говорит он, — но я слышал, как ты повторял то фуфло, что проповедники гонят по телеку.

— И чё дальше? — спрашиваю его я. — Они прикольные. Тебе не кажется?

Я смотрю проповедников по кабелю и мотаю себе их прически и стиль одежды. А если не проповедников, смотрю юмористов. Та же фигня, только у этих прически катят, а некоторые отдельные придурки еще и одеваются дерьмово.

— Мне-то откуда знать, — говорит он. — Я их не смотрю.

Блюет.

— Ты много теряешь, — сообщаю я ему в ответ.

— Если уж на то пошло, — говорит он, — мне больше нравится, когда ты подражаешь юмористам.

— Никому я не подражаю, ты, дятел долбаный. Я сейчас, — говорю я и, злой как черт, возвращаюсь в спальню. Открываю верхнюю дверцу шкафа — там в надежной коробке хранится Зеленухыч, моя расческа. Я снимаю крышку с коробки, достаю оттуда коричневую сумку, открываю пакетик из-под сэндвичей, разворачиваю спрятанный там платок — и вот у меня в руках Зеленухыч, этот трепаный, несгибаемый ублюдок.

— Какие проблемы, чувак? — говорю я ему. Да, я разговариваю со своей расческой. Зеленухыч, человек действия, молчит мне в ответ. Я отвожу его в ванную, а Стивен уже успел уснуть, примостившись на унитазе. Он набрал пятнадцать фунтов с тех пор, как в прошлом июне закончил школу с аттестатом, который теперь пригодится ему для того, чтобы, лежа в луже на улице, укрывать голову от дождя (это если верить угрозам Фрэнсиса Младшего).

Стивен начал пить после того, как его девушка Мэган погибла в автокатастрофе в квартале от нашего дома. Месяц спустя, будучи уже без пяти минут выпускником, он бросил футбол. Его оценки поползли вниз. В нем куда-то подевалась его личность. Раньше он всех всегда смешил. Рядом с ним всем было весело, всем становилось легче жить, особенно мне. Он был моим кумиром. Если драка шла из-за фигни, он всегда мог ее прекратить буквально парой шуток. Не бывало такого, чтобы он не улыбался. Когда он входил в комнату, все сразу оживлялись. А потом погибла Мэган, и у него все пошло кувырком. Сюда влез еще Фрэнсис Младший, и с тех пор все покатилось по наклонной. Стивен напивается, приходит домой, рубится на кулаках с Фрэнсисом Младшим и затем отключается. На следующее утро он просыпается, блюет в унитаз, засыпает на унитазе, потом снова просыпается и начинает расспрашивать меня про вчерашний вечер, поскольку сам ничего не помнит.

— Генри, ты сегодня папу уже видел? — спрашивает Стивен.

— Нет, — отвечаю я. — Не видел с вашей вчерашней драки.

— Что? — спрашивает он. — Когда это мы с ним подрались?