— Ничего не трогайте, — сказали ему. — Поторопитесь!
В дверях показались Женька с Надей. С окаменевшими лицами несмело вошли в комнату. Сдерживая перебитую дрожью руку, Леонид Павлович протянул Наде конверт с доверенностью:
— Передашь Белкиной.
У порога он оглянулся: Женька с Надей стояли, как вкопанные.
— Счастливо, ребята!
Был солнечный день августа. Черная «Волга», слепя прохожих вспышками ветровых стекол, повернула в зелень Бульварного кольца, пересекла Трубную площадь. За пышными кронами Цветного бульвара промелькнули кинотеатр «Мир», купол старого цирка. Проехали мимо подъезда «Литературной газеты» (Господи, сколько волнений, сколько надежд было связано ним!), и «Волга» затерялась в стремительном, ревущем автопотоке Садового кольца.
На заднем сиденье — двое. Между ними — бородатый очкарик в синих дешевых джинсах. Жизнь его, полная жуткой неопределенности, только начиналась. Кандидат философских наук, старший научный сотрудник Центральной лаборатории — этот Леонид Павлович больше не существовал.
Всякое, конечно, с каждым может случиться — чего не бывает! Но в исчезновении нашего друга есть одно обстоятельство, немало озадачившее всех, кто его знал. Дело в том, что крутую перемену в своей судьбе Леонид Павлович воспринял с несвойственной ему согласной покорностью, даже с облегчением. Будто что-то долго томило, угнетало, нарывало в нем и вот — прорвало. Странный пас для энергичной, жизнелюбивой натуры Леонида Павловича.
Казалось бы, чего ему не хватало?
Жену он любил. Семейные дрязги, неизбежные почти в каждом доме, не отдалили их, наоборот, за несколько супружеских лет они сблизились до кровного родства, до внешней, как замечали многие, схожести. Он научился быть снисходительней к ее капризам и хныканьям, она умудрилась приноровиться к изломам его непростого характера. Мало вникая в его дела, — жена Леонида Павловича не принадлежала к категории деловых женщин, — она, тем не менее, искренне радовалась его успехам, утешала в мытарствах. «Дело твое мне дорого, — говорила она, — поскольку дорог мне ты».
Социолог и журналист, Леонид Павлович к тридцати пяти годам достиг того, о чем в пору полубеспризорной юности и думать не смел. О чем он тогда мечтал? Уйти из дома? Избавить себя и несчастную мать от пьяных изуверств отца? Не раз он примерялся к отцовской двустволке, висевшей на стене, не видя иного выхода. Тюрьма и шабашка положили другой конец. Мать развелась с отцом и осталась с тремя детьми на маленькой бухгалтерской зарплате. Едва дотянув до пятнадцати, уехал Ленька от нищеты и слез в ремесленное училище. Работал слесарем в пыли и пекле аглофабрики. Посылал деньги домой. Кончил вечернюю школу. Ну о чем он мог тогда мечтать? Техникум, институт, стать инженером? В неладах с математикой, с неприязнью к учению — он не собирался никуда поступать. И только в дневнике, которому одному он изливал свою душу ночами, когда засыпала общага, он признался однажды в том, что будет писателем. Он понял это с какой-то фатальной неизбежностью. Пусть самым что ни на есть посредственным, пусть никому ненужным, пусть для себя, но где бы он ни работал, все равно будет писать — это единственное, что он хотел и без чего уже не представлял себе жизни.
И еще — был у него идеал: Учитель. Историк вечерней школы, у которого он учился и которого боготворил. Вот стать таким и все, дальше умереть не жалко. Учитель уговорил его немедленно, не теряя времени, отправить документы в вуз. И не куда-нибудь — в университет, не в какой-нибудь — аж в Московский. Поехала кругом голова у Леньки, посадил его учитель на самолет и неожиданно поступил-таки на философский факультет, на заочное отделение.
После армии университетские преподаватели предложили ему работу заводского социолога, помогли обосноваться в Москве. Дальше — больше: институт социологии, диссертация, редакции газет и журналов. По его статьям разгорались дискуссии в центральной печати. Все чаще из-под его пера стали появляться статьи, за которые он не краснел. Открытый всем ветрам, не боясь лезть на рожон, он немало набил себе шишек, не раз ушибали его люди и все же, хотя жизнь не баловала Леонида Павловича, судьба его складывалась по восходящей.
Были у него завистники, иные недолюбливали его, но все отдавали должное замечательной работоспособности Леонида Павловича. Он был честолюбив, но не стремился к карьере. Выше всего личного он ставил интересы дела. Точнее сказать, не было у него не личных дел. Если уж брался за что-то, то отдавался весь, без остатка. В какие бы переплеты ни попадал, вера в святые ценности истины и добра окрыляла его надеждой и оптимизмом. Мы принимали Леонида Павловича за беспокойного и, в общем-то, удачливого человека.
Читать дальше