Натали Саррот - Вы слышите их?

Он послушно кивает головой, он покорно позволяет увлечь себя, вложив свою потную ручонку в сжимающий ее сильный кулак…

Он останавливается, подставляя себя нежной ласке золотых лучей, изливаемых полированным мрамором, округлыми, полными надежности, покойного довольства линиями статуй…

И он тоже полон, умиротворен, он погружается в сладкую истому. Он слышит странно резонирующий, словно бы доносящийся откуда-то издалека, металлический голос, решительные, взрослые интонации.

Отяжелевшая голова, словно подвижная голова куклы, клонится книзу, болтается, как если бы она была прикреплена к его туловищу гибкой металлической проволокой… — Да, вы правы, это поразительно… на протяжении стольких веков… подобное затмение вкуса…

Вкуса? Действительно, вкуса? Мы пе ослышались? Вкуса. Да, вкуса… сложив губы трубочкой, нелепо округлив рот, он проронил это: круглое, скользкое… вкус… Вот умора. Лопнуть можно.

Он вдруг пробуждается… — Нет, язык подвел меня, не знаю, как у меня вырвалось… я думал о другом… Вы отлично знаете, дело не в этом. — Не в этом? гладкое и округлое, шелковистое, благоуханное, душистый горошек, старинные вазы и крахмальный перкаль, доколумбовы скульптуры с их чистыми линиями, наивной и ученой прелестью?.. Люди благородного происхождения с первого взгляда понимают, куда попали… малейшая погрешность, и их коробит, они отворачиваются, фу, какая гадость, затыкают пос… какое чудовищное соседство, надо же было пасть так низко… Действительно, с твоей стороны было ошибкой употребить эго слово… Даже в вашей среде «вкус» скомпрометирован… одно из слов… вроде «хорошего тона»… которые только и годны что для загадок: назовите слово, указывающее, что тот, кто его употребил, не обладает качеством, им обозначаемым? Не знаете? Так вот, это слово — вкус, ха-ха… — Хватит. Прекратите ваш дурацкий смех. За кого вы меня принимаете? Что за комедия? Вам отлично известно, что дело не в этом. — А в чем же?.. С тупым видом, раскачиваясь, сунув в рот палец… Скажи же нам… Он кричит: Все дело в силе, в отваге, в остроте, в динамизме, в энергии… Не важно где… как… агрессивность… разрушительная мощь всегда и везде… и в современном искусстве… как бы оно ни называлось… оп-арт, поп-арт… я готов принять… но пусть это будет искусство, подлиннее искусство…

Подлинное? Искусство? Час от часу не легче, Искусство. От Харибды к Сцилле. Искусство. Ай-ай-ай… Искусство… Широко разверстый рот, и из него вылетает огромный шар, надутый восхищением, благоговением… Вытянувшись в струнку, вперив взор… напялив потомственную ливрею… вышколенный с пеленок, чтобы служить мэтрам… гордый возможностью показать простолюдинам, на которых это производит впечатление и которые покорно следуют за ним по огромным, украшенным лепниной дворцовым залам, мимо высоких окон, глядящих в парк, ярких картин, изображающих подвиги доблестных героев, славных завоевателей, святых мучеников за веру…

Он одинаково почтителен и заботлив со всеми, кто заслужил здесь место в силу ли богоданных прерогатив или достоинств, дарованных высоким рождением.

И мы, его наследники, мы, кому наше скромное происхождение уготовило, равно как и ему, второстепенные роли, малые и скромные дела, мы должны научиться черпать удовлетворение и радость в своем низком положении… должны чувствовать себя обласканными, когда великие мира сего удостоят отбросить на нас, преданных им всей душой, легкий отблеск своего сияния…

По у этих гадких мальчишек, у этого чертова отродья, как ни воспитывай, что пи пробуй… мягкость, силу… сколько ни показывай им пример… сколько ни держи их в ежовых рукавицах, ничего им пе спуская… у них какая-то извращенная склонность все пачкать, все ломать… Простите меня… униженно кланяясь, с фуражкой в руке… как я их ни наказывал, все без толку… это молодое поколение… — Ну, полно, полно, успокойтесь, друг мой, я вас знаю, ценю вашу преданность, не надо так расстраиваться, не браните их чересчур, вы увидите, это пройдет… они не ведают, что творят… — О… весь съежившись, всеми порами источая подобострастие… о, как подумаю, что они посмели… по отношению к чему-то, столь священному, и после всех порицаний, всех поучений… Не трогать… смахивать пыль и протирать осторожней осторожного… они себе позволили… И все, чтобы досадить мне, злые, испорченные мальчишки хотели надо мной поиздеваться, опозорить меня… — Успокойтесь, друг мой, так ли уж это серьезно? — Да, очень серьезно… — Но о чем речь? Что они сделали? — Они… по это чудовищно… как сорванцы, которые привязывают кастрюльку к хвосту кошки, эти негодяи… они смастерили из гофрированной бумаги, вроде той, извините, что кладут в коробку с печеньем, с конфетами… колье, плоеный воротник… и надели на шею этой статуе… этому мифическому зверю… своего рода пуме… Я это обнаружил утром… закричал, позвал их, они прибежали, нагло улыбаясь, несносно хихикая… я едва мог говорить, я только указывал им на нее пальцем… Кто? Кто из вас это сделал? Они переглядывались, едва сдерживая смех: Кто? Ты? Или ты?