Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Я не выполнил обещания. Вместо этого решил ответить Терезе письмом, в котором писал, что все еще сердит на ее брата из-за истории с порнографическим журналом и что не хотел бы столкнуться с ним в кафе или в коридорах гостиницы. И что по этой причине откладываю визит. Но непременно приду.

Разумеется, правда была совсем иной. Причина была связана не с Мартином. И не с его отцом, Берлино. Причина крылась в Вирхинии, la paysanne. Именно из-за нее я не ходил в гостиницу. Как сказала мне мама, она училась шить и приходила в мастерскую виллы «Лекуона» как раз в то же время, которое установила для посещений Терезы Женевьева, в шесть часов вечера. И перед дилеммой, которая возникала передо мной, – повидаться с Вирхинией или два долгих часа болтать с Терезой – я всегда склонялся к Вирхинии. Мельничный жернов времени не мог справиться с этой привязанностью. Скорее наоборот, зерно – семя любви – с каждым разом становилось все более твердым.

Вирхиния, la paysanne, жила в районе лесопильни, на другом берегу реки. Незадолго до шести часов вечера она пересекала мост, находившийся перед ее домом, и вступала на территорию, где строили новое спортивное поле, направляясь к вилле «Лекуона». Рабочие, завидев ее, оставляли свою работу и приветствовали ее, предлагая сигареты; она продолжала свой путь, не обращая на них никакого внимания.

Я видел ее из окна своей комнаты. Там был мой наблюдательный пункт. Мне нравилось смотреть, как она проходит мимо контейнеров и подъемных кранов, ловко обходя препятствия, почти не касаясь земли, легкая, как бабочка. «Привет, как дела?» – говорил я ей немного спустя, открывая перед ней двери дома, или: «А, ты пришла», или: «Ты даже дождя не испугалась». Она улыбалась своим особым образом, одними глазами. «Хорошо, а как ты?» – отвечала она, или: «Да, сегодня я немного припозднилась», или: «Погода ужасная, у меня все волосы растрепались». Я всегда находил ее хорошенькой, а с растрепанными волосами особенно.

Она отдавала себе отчет в том, что я жду ее, так же как в церкви, когда шла на свое место после причащения; казалось, она принимает мое отношение к ней, мои робкие попытки сблизиться. Мне трудно было смириться с тем, что она намеревается выйти замуж за человека, жизнь которого проходит в море.

Однажды я почувствовал, что узкая полоска, которую она оставляла для наших отношений, слегка расширилась, и осмелился назвать ее по имени: «Как поживаешь, Вирхиния?» – «Неплохо, Давид», – ответила она мне совершенно естественным тоном. Это было чудесное мгновение» Presi tanta dolcezza [10] Я почувствовал такую нежность (um.) , следовало бы мне сказать, воспользовавшись выражением старинного поэта… Нежность, которую я испытал, услышав это приветствие, была так велика, что, взволнованный, я заперся в одиночестве в своей комнате, чтобы продолжить предаваться мыслям о ней.

Еще слаще было впечатление от нашей первой совместной прогулки. Мы встретились на лестнице виллы «Лекуона». Она шла домой, а я направлялся к Купальне Самсона, в новую мастерскую Адриана. Был теплый вечер конца весны, дул южный ветер. «У меня есть время. Если хочешь, я провожу тебя домой», – сказал я ей. Это пришло мне в голову совершенно неожиданно. Возможно, если бы я планировал это заранее, я бы не осмелился. «Почему бы нам не прогуляться?» – предложила она. Это означало, что мы можем пройтись по шоссе до того места, где строят новый квартал, а потом по другому берегу реки вернуться к ее дому. Как сказал бы мой товарищ по гимназии Кармело, она приглашала меня на прогулку приблизительно в три тысячи шагов, в четыре или пять раз длиннее, чем предполагал я.

Чем больше я сближался с Вирхинией, тем сильнее становилось мое желание. Я уже не довольствовался тем, чтобы видеть ее в шесть часов вечера, когда она порхала подобно бабочке среди подъемных кранов и контейнеров; меня уже не устраивали прогулки в три тысячи шагов; я хотел видеть ее в любое время и делать тридцать тысяч, триста тысяч, четыреста тысяч шагов рядом с ней. Но мое желание не исполнялось. То, что она была немного старше меня – в то время ей, по всей видимости, было лет девятнадцать, – сковывало меня. И совершенно особым образом меня сковывало отсутствие моряка. Я его никогда не видел. Вирхиния никогда о нем не говорила. Только моя мама время от времени упоминала о нем. Я заполнял эту пустоту и представлял его исполненным достоинств: видный мужчина, незаурядный человек, наделенный той привлекательностью, которой море одаривает самых лучших.