Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

«Тебе снова пишут, Давид», – сказал мне Лубис, когда мы вновь встретились. «Это Тереза», – сказал я ему. Сам того не желая, я произнес ее имя грустным тоном. «Ведь никакого несчастья не произошло, правда?» – спросил Лубис. Я ответил ему, что ничего не случилось, просто устал. А думал между тем о la paysanne. «Ей есть с кем утешиться». Эта фраза причинила мне боль.

В один из вечеров, кончив заниматься, я взял тетрадь и стал составлять новый сентиментальный список. Мартину там уже места не было. После нашей последней встречи у источника Мандаска там также не могли находиться Убанбе и Панчо. Писк мышки навсегда запечатлелся в моей памяти. По поводу Адриана у меня тоже были сомнения, потому что после того, что произошло в гимназии, он ни разу не удосужился навестить меня. Что касается Вирхинии, то было бы несправедливо включать ее в список, поскольку в действительности между нами не существовало никаких отношений. Таким образом, неизменным в списке оставался один только Лубис.

У меня в руках первая фотография группы, которую мы образовали для прохождения курса подготовки к университету, сделанная, как можно прочитать на обороте, 27 октября 1965 года. Виктория, Хосеба и Сусанна, взявшись под руки, стоят слева; в центре сидят Редин – мсье Нестор – и Сесар, преподаватели; правее сидит Адриан, а позади него стою я. Для полноты группы не хватает только Паулины, но, как ни просил отец Хосебы, сделавший фотографию, она не захотела позировать вместе с нами. Она сказала, что не студентка, а всего лишь одна из учениц швейной мастерской. В то время Паулина была большой скромницей. В нашей компании она чувствовала себя скованно.

На фотографии мы все улыбаемся, а Редин выглядит довольным, как никто другой. Он признавался, что это один из лучших периодов его жизни, когда ему удалось освободиться от груза частных уроков и посвящать все свое время преподаванию истории и философии, своих любимых предметов. В противоположность ему, Сесар лишь слегка изображает улыбку, пристально глядя в объектив сквозь свои толстые очки в черной оправе. Но и ему работа тоже была по душе, потому что, как он сам утверждал, на лесопильне, среди досок, он чувствовал себя «как в какой-нибудь крепости Far West [9] Крайнего Запада (англ.). », недосягаемым для врагов. «Хотя в моем случае боюсь-то я не индейцев, а белых». В словах Сесара звучала настоящая обеспокоенность. Будучи уволенным из университета из-за некоего инцидента политического характера, он боялся, что теперь, когда он состоит на учете в полиции, жандармы могут прийти за ним в любой момент.

Радостный вид, который демонстрировали мы, ученики, тоже не был чистой позой. Впервые в жизни мы оказались вдали от суровой дисциплины гимназии. В нас еще, по-видимому, был заметен, как у собаки из басни, след от цепи на шее, и наши движения еще не были достаточно раскованными; но разница уже была огромной. Мы двигались лучше, свободнее. Сесар объяснял нам особенности интегрального исчисления или структуру молекулы углерода, выкуривая сигарету, а Редин сидел перед нами, держа термос с кофе, который ему готовили в ресторане на центральной площади Обабы. Адриан по-своему выразил то, что чувствовали мы все: «Жаль, что я раньше не соглашался, чтобы мне выправили спину. Тогда мы бы давно уже освободились от пингвинов». «Пингвинами» были монахи Ла-Салье. Мы называли их так из-за их одеяния, состоявшего из черной сутаны и белого нагрудника.

Однако со временем – так всегда происходит с тем, что мы оставляем позади, это, по всей видимости, произошло бы даже с адом – мы стали скучать по жизни в гимназии; и прежде всего девушки, особенно Сусанна, начали тосковать по «добрым временам, пережитым там» и ездить по воскресеньям в Сан-Себастьян, чтобы встретиться с молодыми людьми, с которыми они познакомились на школьных вечерах. Но при всем этом мы никогда по-настоящему не раскаивались в перемене в нашей жизни.

У меня осталось много фотографий, сделанных в том учебном году. Вот и теперь вслед за первой я беру в руки ту, что была снята пять месяцев спустя у она представляет для меня наибольший интерес, вернее, лучше всего иллюстрирует то, о чем я пишу в Стоунхэме. Она датирована 3 мая 1966 года, днем, когда мы открыли новую мастерскую Адриана в двух километрах от лесопильни. Помимо компании, представленной на первой фотографии, здесь еще присутствуют Лубис, Убанбе, Опин и Панчо; Лубис – потому что я попросил его об этом; Убанбе, Опин и Панчо – потому что это они построили мастерскую, деревянный домик, очень похожий на тот, где мы занимались. В углу фотографии можно увидеть Дымящийся мангал, а далее, на заднем плане, речную заводь, которая, благодаря своим природным характеристикам – она имела овальную форму и утес, с которого устремлялся вниз небольшой водопад, – была известна под названием Купальня Самсона.