Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Из другого окошечка Редин сделал знак, чтобы я подошел. Он передал мне просьбу: «Чуть было не забыл. Тереза сказала мне, что ей хотелось бы тебя навестить. Если ты не возражаешь». – «Конечно не возражаю», – согласился я, не подумав. Мне не могло прийти в голову, что Тереза будет просить разрешения навестить меня.

Они уехали так же, как приехали, поднимая дорожную пыль. Я отправился в павильон к дяде и Лубису.

Тереза пришла одна, она «просто решила прогуляться» и теперь сидела на каменной скамье, пока мы с Лубисом заканчивали побелку стен кухни. Потом, когда мы вышли, вручила каждому из нас по букетику полевых цветов. «Что следует сделать девушке, чтобы ее приняли в бригаду маляров?» – спросила она. Лубис засмеялся: «Никогда не видел, чтобы девушка белила стены. Кроме того, ты слишком элегантна. Только посмотри, какой на тебе сегодня красивый костюм». Лубис вновь был весел. Рана Зиспы постепенно зарубцовывалась. Тереза поцеловала его в щеку. «Спасибо за то, что сказал мне, что я элегантная». Лубис снова засмеялся: «Теперь я всегда буду ходить в известке. Может, тогда меня снова поцелуют». Тереза была одета в желтый костюм, на плече у нее висела белая сумочка.

«Как там народ?» – спросил я ее. «Какой народ, Давид?» – «Ну, как какой народ, Тереза? Наши друзья. Вы ходили купаться на Урцу?» Она пристально посмотрела на меня. Она была накрашена, и черная линия подчеркивала ее глаза оливкового оттенка, желтоватые, почти бурые. «На Урце было много народу. Я бы сказала, там были все не стоящие внимания и отсутствовал единственный, кто его заслуживает. Я имею в виду тебя». Лубис заерзал на скамейке. То, что девушка говорит так откровенно, казалось ему вызывающим. Мне, впрочем, тоже.

«Я не собиралась приходить, – сказала Тереза, сменив тон. – Считается, что девочки не должны бегать за мальчиками. Но вопрос в том, что делать девочке, если мальчик ни о чем не догадывается». На этот раз Лубис попытался было уйти. Но я схватил его за руку и вновь усадил. Тереза насмешливо посмотрела на нас: «Ты понимаешь? Давиду стыдно оставаться со мной наедине». – «Не в этом дело, Тереза», – возразил я. Я начинал нервничать, она неотрывно смотрела на меня.

Потом она встала со скамейки. «Ну, что ж, визит закончен. На самом деле я пришла, чтобы принести тебе письмо». Она вытащила его из сумочки и вручила мне. И тут же ушла маленькими быстрыми шагами, словно очень спешила.

Мы видели, как она удаляется от нас по берегу реки. Иногда она наклонялась, похоже, чтобы рвать цветы. «Она смелая. Как и ее брат Мартин, но немножко по-другому. Мне она нравится», – сказал Лубис. Словно услышав эти слова, Тереза помахала рукой, приветствуя нас. «Я не хочу сказать, что мне не нравится Мартин, – уточнил Лубис; – но Тереза выше уровнем. Так же как Мартин пошел в отца, она пошла в мать». Мы по-прежнему сидели на каменной скамье. Четверть часа спустя костюм Терезы превратился в желтое пятнышко в каштановой роще.

Письмо Терезы – я цитирую его по памяти, поскольку не смог отыскать его среди бумаг в Стоунхэме – начиналось со стихотворения из антологии, которой мы пользовались на уроках французского языка: Les oiseauxpour mourir se eachent, «Птицы прячутся, чтобы умереть». Затем тоном, соответствовавшим стихотворению, она сожалела о том, что я больше не прихожу в гостиницу и «упорствую в желании вести сельский образ жизни», не проявляя никакого почтения к «нашему дорогому мсье Нестору». «Не знаю, отдаешь ли ты себе в этом отчет, – писала она что-то в этом роде, – но этим ты оставляешь нашего учителя на милость таких людей, как мой брат Мартин. Вот и сейчас он все время говорит, что с ним невозможно ничему научиться, потому что он, сам того не осознавая, постоянно переходит с французского языка на английский и с английского на французский. А знаешь, зачем он выдумал эту клевету? Потому что он от кого-то узнал, что мсье Нестору можно найти замену. Как ты, должно быть, понимаешь, речь идет о двадцатипятилетней импульсивной девушке».

Письмо заканчивалось, как и начиналось, в грустном тоне, и в заключении, в постскриптуме, она упоминала о том, что, по всей видимости, заставило ее написать мне: «До меня только сейчас дошло: ты перестал ходить на занятия по французскому, и Сусанна тоже. Я не знала, что вы так хорошо понимаете друг друга».

Ее подозрение не имело никаких оснований. Что касается моего «взаимопонимания» с кем бы то ни было, то это у меня происходило скорее с одной из тех крестьянских девушек, которые ходили на службу в церковь. Ее звали Вирхиния, и ей было столько же лет, сколько и Лубису, то есть она была старше меня на два-три года. Причастившись у алтаря, она возвращалась на свое место по проходу, возле которого я играл на фисгармонии. Проходя мимо меня, она легким движением поворачивала голову и бросала на меня взгляд. Каждое воскресенье, ни разу не пропустила. После третьего или четвертого раза я стал отвечать ей: смотрел на нее или исполнял на фисгармонии какую-то вариацию, которая для церкви была необычной. Ничего большего в тот момент не происходило. Подозрения Терезы были, как сказал бы Лубис, pantasi utsa, чистым вымыслом.