Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Некоторое время назад – сейчас семь часов, но скоро я присоединюсь ко всем, чтобы посмотреть фильм, который будут показывать по телевизору, – я сделал странную вещь. Написал эпитафию, которую мне хотелось бы, чтобы вырезали на моем надгробии, а затем погребальную молитву. Слова пришли мне на ум без каких-либо усилий, словно сами по себе, будто они были предназначены другому человеку. Мне следует сообщить Мэри-Энн, что молитва находится здесь, в файле, соответствующем 14 августа. Если я умру, пусть ее прочтут на трех языках: она – на английском, Эфраин – на испанском, а Хосеба – на нашем языке Обабы.

Эпитафия: «Он никогда не был так близок к раю, как когда жил на этом ранчо».

Погребальная молитва: «Никогда он не был так близок к раю, как когда жил на этом ранчо, до такой степени, что покойному с трудом верилось, что на небесах ему может быть лучше. Ему было нелегко расстаться со своей женой, Мэри-Энн, и со своими двумя дочерьми, Лиз и Сарой, но, когда он уходил, ему хватило капли надежды, чтобы попросить Бога вознести его на небо и поместить подле его дяди Хуана и матери Кармен, а также рядом с друзьями, что когда-то были у него в Обабе».

Воскресенье. Все утро я провел, складывая мозаики с Лиз и Сарой. После обеда они ушли к Эфраину с Росарио, а мы с Мэри-Энн, Хосебой, Хелен, Кэрол, Дональдом и еще несколькими друзьями из Книжного клуба собрались в гостиной. Стояла слишком удушающая жара, чтобы сидеть под навесом. Когда я пришел, все обсуждали состоявшиеся в среду чтения, но Дональд тут же принялся нахваливать Первого американца Обабы и предложил мне прочитать его. Я сказал, что не могу и, если ему так хочется, пусть прочтет его сам.

Дональд ждал такого ответа и был готов. У него имелся сокращенный текст рассказа, опубликованный в Визалии, с post-it [25] Пояснительные заметки (англ.). на первой странице. В действительности все уже были готовы. Было видно, что они обо всем договорились. Дональд начал читать: «В то время, когда он вернулся с Аляски и занялся строительством гостиницы, дон Педро был очень толстым человеком, о котором говорили, что он каждый день взвешивается на новомодных весах, привезенных из Франции…»

Я сделал ему знак, чтобы он продолжал, и пошел в кабинет, чтобы найти письмо, которое Педро Галаррета написал моему дяде Хуану, объясняя ему, что с ним произошло перед тем, как тот спрятал его в тайнике в Ируайне. Я пару раз перечитал его и вернулся в гостиную. Дональд завершил чтение четверть часа спустя.

«Если вы будете слишком много мне аплодировать, для меня это будет дурным знаком», – сказал я, и они замолчали. Потом я объяснил им, что рассказ, который только что прочитал Дональд, основывается на письме, которое у меня в руках. «Оно написано самим доном Педро Галарретой, первым американцем Обабы. Я попробую перевести его с листа, чтобы вы могли сравнить его с тем, что сочинил я». – «Очень интересно», – сказал Дональд.

Я уселся в кресло и начал переводить рассказ дона Педро – простенький, без метафор и прочих литературных изысков.

(…) Машина мчалась на огромной скорости, и вскоре мы оказались у въезда в Обабу. Там мы остановились, и тут же подошла другая машина. Все, кроме командира, вышли, и в машину сели другие люди. Севший водитель спросил у вышедшего: «Куда нам этих везти?» И тот назвал неизвестное место, я никогда такого не слышал.

Мы поехали вторыми. Тут же свернули с шоссе и начали подниматься по горной дороге. И здесь все мои сомнения рассеялись. Все было ясно, нас намеревались убить. Горы в тех местах были мне незнакомы, но я подумал, что где-нибудь там будут обрывы и я смогу выброситься из машины и покончить с собой. Меня приводила в ужас мысль о смерти, которая нам была уготована, о мучениях, которым нас подвергнут, я не верил, что нас не будут пытать, и был доволен принятым решением. Но наверх машина ехала очень медленно, и я не видел подходящего места для того, чтобы выброситься.

Мы миновали перевал и проехали еще метров восемьсот. Неожиданно ехавшая впереди машина встала поперек дороги. Наша остановилась в нескольких метрах от нее. «Приехали! Всем выйти! Ты первый!» – сказали мне. (Я вынужден на несколько часов прекратить писать, я слишком волнуюсь, вспоминая это, почти теряю сознание, я полежу несколько минут в постели, приду в себя, а потом снова начну писать.)

Мне повторили: «Вы первый, выходите!» Я не хотел выходить, и, поскольку сидел у дверей, остальные не могли двинуться, и мы не выходили. Люди из первой машины уже вышли, учителя стояли возле нее. Подошел человек из другой машины и внезапно нанес мне сильный удар прикладом тяжелого ружья; этого было бы достаточно, чтобы убить слабого человека. Потом он поднял оружие и приготовился стрелять в меня. Один из его товарищей сказал: «Не стреляй, пока он не выйдет, а то он всю машину кровью зальет. Вспомни, что случилось вчера».