Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

«Думаю, да, – ответила нам мадам Габасту. – Сын у меня худой и ширококостный, как и вы. Сейчас он живет в Париже». Женщина все говорила правильно. В то время я был худым, весил на пятнадцать килограммов меньше, чем когда учился в университете. «Ваш сын в Париже, мы в Мамузине… все мы, молодые, уезжаем из дома», – сказал Хосеба. Женщина со вздохом отправилась за костюмом.

«Ясно, что Андре – твой двойник», – сказал Хосеба, когда я надел костюм. Казалось, он сшит на меня. Мадам Габасту была того же мнения. Она снова исчезла и вернулась с черным галстуком.

Уже на улице мсье Габасту преподнес нам еще один сюрприз. Он предложил мне свой синеватый «Пежо-505», весьма респектабельный автомобиль. Мы с Хосебой поблагодарили его. Машина могла сослужить мне хорошую службу при пересечении границы. «Какие любезные люди!» – сказал я. «Ничего общего с другими нашими знакомыми», – ответил Хосеба, без всякого сомнения думая о Карлосе.

Когда мы оказались возле фермы, Хосеба зашел посмотреть какой-нибудь «аксессуар» и водрузил мне на лицо очки из толстой пластмассы, имитирующей стекло. «Надень и это, ну-ка, посмотрим, как он на тебе сидит», – сказал он затем, одевая на меня черный берет: «Прекрасно. Никто в Обабе тебя не узнает».

Он посмотрел на часы. «Сейчас одиннадцать. Какое время назначим для того, чтобы созвониться?» – «К часу я должен быть по ту сторону границы». Я пообещал позвонить ему в половине второго, чтобы сообщить, что я в безопасности. «Не приезжай в Обабу слишком рано», – посоветовал он мне. Я завел машину, и мы пожали друг другу руки. Его пальцы коснулись моих. Мы были больше, чем товарищи по борьбе, мы были друзьями.

Мама была очень спокойной. Казалось, она прикрыла глаза, чтобы послушать органную музыку. Или чтобы сосредоточиться на аромате цветов. «Я здесь», – сказал я. Кто-то положил мне руку на плеча «Извините, но нам надо направляться на кладбище». Это был дон Ипполит. Он собирался закрыть гроб. «Пожалуйста», – сказал я, вновь поднимая крышку. Я склонился, чтобы поцеловать маму. Дон Ипполит наблюдал за мной, пытаясь понять, кто это. Не знаю, узнал ли он меня. Может быть, и узнал. Он громко обратился ко всем присутствовавшим: «Я уверен, что ее душа уже пребывает на небесах, возблагодарим Господа». Все дождались, пока процессия пустилась в путь. В первом ряду шли Женевьева, Берлино, дядя Хуан и Анхель; за ними, во втором ряду – Паулина и другие девушки из мастерской.

Выйдя из церкви, я направился к машине, чтобы как можно быстрее вернуться в Мамузин; но тут до моего слуха донеслось пение хористов, которые, как и все остальные, шли к кладбищу, – Agur, Jesusen ата, Birjina Maria… Прощай, матерь Христова, Дева Мария… – и я открыл дверь автомобиля господина Габасту, чтобы лучше слышать. Agur, Jesusen ата, Birjina Maria… Это была песнь, которая больше всего нравилась моей маме. Дул легкий ветерок, доносивший до меня мелодию; по мере того как процессия удалялась, она звучала все слабее.

Я побежал к кладбищу, пока вновь явственно не услышал пение: Agur, Jesusen ата, Birjina Maria… И пошел в ногу с процессией. Картины Обабы казались мне прекрасными как никогда: покрытые свежей зеленью холмы, белые домики. Кладбище тоже было похоже на белый дом, только шире и длиннее, чем остальные.

Десяток мужчин курили сигареты возле ворот, и я остался стоять за ними, пока не закончилось погребение и присутствовавшие на нем не стали неспешно расходиться по домам; каждый был погружен в собственные мысли, в чем-то печальные, поскольку они были свидетелями новой победы смерти, в чем-то радостные, ибо они ощущали тепло своих тел («мы еще здесь, на этом свете»). Среди знакомых мне людей я прежде всего увидел Опина и других работников лесопильни вместе с ее управляющим, отцом Хосебы, показавшимся мне очень подавленным («Не расстраивайтесь так, – мог бы сказать я ему, – ваш сын во Франции, он вне опасности»). Затем появилась Адела, жена пастуха, наша соседка по Ируайну, с заплаканными глазами («Обними меня, дорогая Адела», – мог бы сказать я ей). За ней следовала большая группа, словно Адела действительно была пастушкой, а они все – ягнятами, которым удалось спастись. Я различил Адриана с его румынской женой, отца моего старого друга, Исидро, и Грегорио из гостиницы; потом, уже почти завершая шествие, появилась Вирхиния, шедшая под руку с высоким мужчиной (мама рассказывала мне по телефону: «Вирхиния выходит замуж за нового врача Обабы»). На ней было темно-лиловое, очень строгое платье, сшитое, вне всякого сомнения, на вилле «Лекуона», и она казалась очень бледной. Немного спустя прошли Виктория и Сусанна с двумя неизвестными мне мужчинами, а затем певчие церковного хора, которые продолжали петь: Agur, Jesusen ата, Birjina Maria…