Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Я подвесил колечко Вирхинии на шнурке в гараже нашего дома и принялся тренироваться, готовясь к гонкам с лентами. «Что ты делаешь, Давид?» – вдруг услышал я. За мной наблюдали Агустин с Хосебой. Я слез с велосипеда и уронил на пол штырь, который использовал для тренировки: длинный гвоздь, который в Обабе называли entenga. Мне не хотелось, чтобы кто-то видел, что я делаю.

Хосеба подстриг волосы, и теперь у него был вид совершенно нормального, обычного студента. На Агустине было кепи с козырьком, как у игроков в бейсбол. «Он хотел надеть скафандр, чтобы больше походить на Комарова, но мы ему не позволили. Сейчас еще жарко», – сказал Хосеба, поднимая с пола штырь. Оба улыбались, похоже, они были в хорошем настроении.

«Неужели то, что видят мои глаза, правда? Ты готовишься к гонкам с лентами?» – сказал Хосеба, глядя на кольцо, висевшее на шнурке. «Твои глаза тебя не обманывают», – ответил я. «Ну так прости, что я говорю тебе это, но ты – жертва умственной регрессии. Ты возвращаешься к самым глубинным традициям Обабы. Теперь я понимаю, почему ты не захотел заниматься вместе с нами ловлей бабочек. Потому что считаешь это девчачьим делом, как Убанбе и прочие ревнители традиций этого городка». Он шутил, но одновременно был убежден в том, что говорил. «С бабочками все обстоит просто феноменально, Давид, – заметил Агустин. – Мы нашли даже самку Dasychira pudibunda. Хагоба и все остальные остались следить, не появится ли самец».

Мы пошли на городскую площадь выпить в ресторане пива, Хосеба посерьезнел и заговорил об Адриане. То, что наш друг согласился, чтобы его поместили в клинику, было хорошим известием. Утром Хосеба видел Исидро, и тот выглядел другим человеком, гораздо более довольным жизнью, чем в ту ночь, когда мы привезли его сына из гостиницы. У него даже появились новые планы. «Вместе с моим отцом они сейчас изучают рынок деревянных игрушек. Говорят, что это может быть прибыльным делом. Возможно, они откроют на лесопильне новый цех». Я ответил, что уже знаю об этом. Я встретился с Адрианом и Терезой в гостиничном саду. «Кстати, Тереза поведала мне удивительную вещь. Она сказала, что Мартин принимает кокаин». На лице Хосебы появилась та же злорадная усмешка, что и у Терезы. «Мафиози идут своей дорогой», – сказал он. Адриан тоже усмехнулся.

Мы взяли напитки в баре ресторана и вышли на площадь, усевшись на каменные скамейки под конскими каштанами, как когда-то с Редином и Сесаром «Когда собираются убрать эти обломки мрамора?» – спросил Агустин, глядя на остатки памятника, разрушенного бомбой. «Их оставят здесь, пока не соорудят новый. Они не желают покидать окопы», – сказал Хосеба.

Тогда Агустин заговорил жестким тоном, глядя на памятник, но видя нечто совсем иное: «Вы этого не знаете, но мои дед, бабушка и две тетушки погибли во время бомбардировок Герники тридцать три года тому назад. А потом стало известно, что тысяча пятьсот погибших там человек, включая и моих родственников, стали жертвами каких-то там испытаний. Немцы хотели испробовать свои новые самолеты «дорнье» и «хейнкель», и Франко сказал им: «Вот вам мишень. Отправляйтесь и спалите Гернику». И знаете, что я вам скажу? Мы не имеем права ходить с поднятой головой, пока не заставим их заплатить за это».

Мы сидели молча, наблюдая, как на площади суетятся люди, устанавливая подмостки для оркестра и обозначая мелом пространство, на котором должны были проходить гонки с лентами. Чувство, с каким Агустин произнес эти слова, тронуло меня. И в то же время оно развеяло те немногие сомнения, что еще у меня оставались: это он со своими товарищами собирался использовать бензин из бидонов.

Мы поужинали в ресторане под аркадой здания муниципалитета, и я поведал им о разговоре, который несколько лет назад был у меня в этом же самом месте с Сесаром, и о расстрелянных в Обабе. В какой-то момент у меня в голове мелькнула мысль, что мне следует забыть о гонке, поскольку по сравнению с темами, занимавшими нас во время ужина, она казалась дурацким, анахроничным, легкомысленным времяпрепровождением. Но когда я вернулся домой и увидел розу, которую дала мне Тереза в саду гостиницы, все еще свежую, сохранившую свой аромат и все свои лепестки, мои мысли устремились к Вирхинии, и все стало как в предыдущие дни.

Фотография, которую нам сделали в день гонок с лентами, все эти годы хранилась у меня в ящике здесь, в Стоунхэме. Сейчас она лежит передо мной на столе. Вирхиния очень красива в своем только что сшитом зеленом платье и смеется над какой-то глупостью, которую я говорю фотографу. У меня вытянуты руки, я демонстрирую перед фотоаппаратом ленту, которую мне только что удалось заполучить. Фоном для снимка служат остатки памятника; в углу видна тележка продавца мороженого, приехавшего в тот год на праздники в Обабу.