Кэтрин Хайд - Пурпурное сердце

— Ты приехал для того, чтобы покончить со снами.

Эндрю поворачивает голову в сторону Майкла, потом опять устремляет взгляд в окно.

— Что ты можешь знать об этом?

— Эндрю, — начинает он, когда они выруливают на шоссе, — а как ты думаешь, для чего я проехал почти две тысячи миль — чтобы на сорок пять секунд появиться на пороге твоего дома, прикинувшись полным придурком? Ты что, подумал, у меня хобби такое?

— Я и предположить не мог, во что это выльется.

— Я тоже хотел избавиться от ночных кошмаров.

— И как, удалось?

— О да. Теперь я сплю, как младенец. А ты? Несколько дней назад ты написал мне письмо, сообщил, что приезжаешь. Как ты спал с тех мор?

— Отлично, — произносит он отстраненным голосом, как будто и не слышит себя. — Я сплю спокойно.

— Ты останешься дня на два?

— Не знаю. Ты же остался лишь на сорок пять секунд.

— Но мы ведь тогда ни о чем не поговорили. Мы только дали ход событиям.

— Хорошо, я останусь, пока мы не покончим с этим. Но как мы узнаем?

Майкл улыбается Эндрю, и тот поворачивается как раз вовремя, чтобы заметить это. Улыбка не излучает уверенности, но рождает надежду.

— Узнаем.

— Да, — отвечает Эндрю, — я тоже так думаю.

Он сидит на берегу ручья вместе с Майклом, и журчание воды подобно тихой музыке. Он откидывается назад, опираясь локтями о мягкую землю.

Солнечные лучи, проходя сквозь листву дубов, порождают причудливую игру света и тени.

Стиб произносит:

— Я бы не хотел, чтобы наши разговоры вынуждали меня постоянно защищаться.

— Ну, в следующий раз выбирай не столь уязвимую позицию.

Он наблюдает, как Стиб выбирает маленький камешек и перебрасывает его на другой берег.

— Не я выбирал эту позицию, — говорит он. — Она выбрала меня. О! Я кое-что вспомнил. — Судя по голосу, он очень взволнован, и это тревожит Эндрю. До сих пор его больше всего пугала перспектива, что Стиб вспомнит что-нибудь неопровержимое. — Итак. Я в госпитале. И если раньше ты мог усомниться в моих воспоминаниях, то теперь не сможешь. Послушай про журнал.

— Какой еще журнал?

— Позволь мне оживить твою память. Ты обменял целый блок сигарет на этот журнал.

— Ну и что? Кто угодно мог рассказать тебе о журнале.

— Я должен был прятать его. Иначе старички у меня его украли бы. О журнале знали только ты, я и Билли Рей.

— Кто такой Билли Рей?

— Тот парень из Техаса, что лежал на соседней койке.

— Ах, да. Так этот Билли Рей и рассказал тебе.

— Он так и не вышел из госпиталя, разве ты не помнишь? Он умер за три дня до моей выписки.

— Да, я забыл. Но мало ли кому он рассказывал. Или кому Уолтер рассказывал, неважно.

Он оборачивается к Стибу. Смотрит ему в глаза, потом вновь устремляет взгляд на воду. Наблюдает за тем, как она кружит, пробивая себе путь сквозь камни. Он больше не может смотреть в эти глаза. В них та же насмешка, что и в глазах Уолтера. Она тоже пробивает себе путь. Так же медленно, как вода точит камень, но с годами достигает цели.

— Эндрю, ты невозможен. Что бы я тебе ни сказал, ты непременно возразишь, что об этом Уолтер кому-то рассказал, а потом все дошло до меня. Кому бы он стал рассказывать такие подробности из своей жизни, подумай? Кто был тот волшебник, который знал каждое его движение, но с которым он ни разу не встречался?

— В этом больше смысла, чем в твоем объяснении.

— Ты неисправим.

Стиб замолкает, впадая в какую-то странную, подозрительную задумчивость, и Эндрю почти чувствует, как движется его мысль. Молчание Стиба рождает в нем страх, все в нем сжимается в предчувствии того, что последует дальше.

— Хорошо, тогда давай вот о чем. Когда тебя отправили домой с войны, ты навестил мою маму… — Эндрю пропускает следующие фразы, поскольку его мозг цепенеет от того, что он только что услышал. Когда он вернулся домой с войны? Но Уолтер тогда был уже мертв. Как он мог об этом знать? — …и когда ты подошел к нашему дому, ты остановился во дворе и долго стоял там, уставившись на дом, а потом упал на колени — да, да, на колени — и чуть не заплакал. И это, я бы сказал, был достойный поступок с твоей стороны, учитывая то, что у тебя было больное колено после того ранения на Папуа…

— Постой, постой, постой. Все это было уже после смерти Уолтера.

— Но я там был. Ты меня не видел, но я был там. А потом вышла мама, опустилась на землю рядом с тобой, обняла тебя и просила не плакать, а потом и сама расплакалась.

— Тебе могла рассказать об этом сама Милли.