Кэтрин Хайд - Пурпурное сердце

Но во мне это порождает странное чувство вины. Всю жизнь приходится из кожи вон лезть, чтобы угодить тем, кому не досталось столько любви. Сейчас приведу один пример, и вам станет ясно, что я имею в виду.

Я возвращаюсь домой из центра города, где мы гуляли с Эндрю. Мне около шестнадцати. Студент-второкурсник. Стоит зима, едва закончился сильный снег. Он все еще белый и красивый. И когда наступаешь на него, не слышно ни звука. Даже легкого скрипа. Он очень мелкий и сухой.

Мы болтаем о спорте, о футболе, если точнее, растираем руки снегом, наблюдаем за тем, как вырывается изо рта пар.

И вдруг мы видим какого-то малыша, которого дразнят двое детей постарше. Дело происходит на лужайке начальной школы — ну, вернее, летом это лужайка. Вскоре мы можем различить, что дразнят девочку. И не какую-нибудь, а мою сестру Кейти. К ней привязались двое мальчишек, и один из них так сильно залепил ей в спину снежком, что она упала в снег лицом вниз. А может, она просто поскользнулась, пытаясь убежать. Издалека трудно определить. Пожалуй, из такого енега не вылепишь снежков, которыми можно сбить с ног. Как бы то ни было, она лежит на земле. И один из мальчишек держит ее, не давая возможности подняться, а второй кидает ей в лицо и за шиворот снег.

Меня это приводит в ярость. Понимаете?

Я бросаюсь к ним. Один из мальчишек увидел меня. Другого я рассчитываю застать врасплох. Первый парнишка дает деру. Другой пытается вырваться из моих рук и убежать, но, поскользнувшись, падает в сугроб. Вот это справедливо. Я поднимаю его за одну ногу.

Возможно, я еще не упомянул, но мой брат Робби и сестра Кейти значительно младше меня. Шесть и восемь лет. Видимо, для мамы достаточно было иметь одного ребенка, то есть только меня. А потом — не знаю, как так получилось. Отец всегда хотел иметь большую семью, а может, просто по случайности они родили еще двоих. Не станешь ведь спрашивать.

Как бы то ни было, Кейти еще совсем маленькая, а мальчишка, который ее дразнил, ее ровесник и примерно вполовину меньше меня ростом. Так что я без труда хватаю его за щиколотку и держу головой вниз.

У него соскакивает сапог, и голова почти касается земли, но я не отпускаю. Так и держу за тонкую щиколотку, оставшуюся в тонком белом носке.

Я окунаю его головой в снег. Он пытается вырваться, выплевывая снег изо рта.

— Приставай к своим ровесникам, — говорю я.

— Да, и ты тоже, — ревет он.

Как ни печально, но тут он прав.

Я кладу его на снег и отпускаю.

— Короче, приставай, к кому хочешь. Только не к моей сестре.

Он встает и бежит прочь от меня, вприпрыжку на одной ноге, обутой в сапог, оставляя на снегу забавные следы.

Я так и держу в руке его сапог — красный, с пушистой подкладкой. Сапог я вешаю на ветку дерева, чтобы парень заметил его, когда вернется.

Потом иду помогать Кейти, но она уже поднялась, вытряхивает снег из-за воротника. Если бы взглядом можно было убить!

— Ты в порядке, Кейти?

— Я сама могу постоять за себя, идиот.

— Да, у тебя это неплохо получалось. Я заметил.

— Я ненавижу тебя, — бросает она и ковыляет прочь.

Я оборачиваюсь и вижу Эндрю, стоящего у меня за спиной.

— Как хорошо, что я единственный ребенок в семье, — говорит он. — Почему ты полез за нее заступаться?

— Потому что она моя сестра.

— Она тебя ненавидит.

— Нет, это неправда.

— Она сама только что сказала.

— Она ненавидит всех.

— И тебя в том числе.

— Меня она ненавидит меньше, чем всех остальных.

— Очень трогательно, — говорит Эндрю. — Может, пойдем домой? Я весь продрог.

Ну ладно, а теперь вернусь к тому, с чего я начал.

Я прихожу домой, а мама испекла для меня лимонный пирог. Я чувствую его запах. Даже не знаю, по какому случаю он испечен. Может, и без всякого повода. Такое впечатление, что чем старше я становлюсь, тем больше маме хочется меня баловать.

Робби и Кейти терпеть не могут лимонный пирог. Они любят яблочный, вишневый, любой другой пирог, но только не лимонный. Они морщат носы, когда чуют его запах, и тогда мать говорит; «Это для Уолтера». Как будто они сами не знают.

Теперь вы понимаете, в каком я долгу перед ними?

— Садись, — говорит она. — Снимай сапоги. Пирог уже остыл, можно резать.

На лице ее тень легкой тревоги. Словно облачко затуманивает ясный взгляд.

Моя мама красивая женщина. Не голливудская красавица, конечно, но никого не оставляет равнодушным. Люди пялятся на нее, а она смущается. У нее вошло в привычку отворачиваться, когда на нее смотрят. У мамы идеально вылепленный подбородок, большие темные глаза и волнистые волосы, стянутые узлом на затылке. Но мне кажется, что все дело в ее улыбке. Именно улыбка делает ее неотразимой. Впрочем, она редко награждает ею. Нужно особенно постараться, чтобы заслужить ее.