Катарина Хакер - Бедолаги

— Бентхэм сегодня уйдет пораньше, а мы с Изабель договорились вместе посмотреть «Сансет — бульвар» в Национальном кинотеатре.

Да? А почему Бентхэму надо уйти пораньше? — спросил Якоб, сердясь, что проявляет слабость этим вопросом.

— У его друга, у его спутника жизни, сегодня был бы день рождения, — объяснил Элистер. — Так, ладно, я зайду через час, Изабель будет ждать нас у входа. Поедем на моей «веспе», или ты хочешь пешком?

Якоб согласился, однако предложил пройтись пешком. Элистер кивнул и ушел. На карнизе ворковали голуби, тесно прижавшись друг к дружке, Якоб услышал их и подошел к окну. То ли его предшественник, то ли посетитель оставил окурок сигареты на карнизе. «Если будете курить, то только в окно, постарайтесь высунуться как можно дальше», — в самом начале посоветовала Мод. Так он и курил, курил впервые за долгое время, глядел вниз, на улицу, прислушивался к звукам голосов, автомобилей, сирен. В конторе уже тихо, Бентхэм, похоже, действительно ушел, не слышно ни его легкого покашливания, ни телефонных звонков.

На пешеходной дорожке моста Ватерлоо, где совсем рядом пыхтели поезда, вернувшиеся с континента и, кажется, в долгом путешествии утратившие и силу, и скорость, к нему сквозь людскую сутолоку твердым шагом прорвался какой-то молодой человек. Блестящий узкий пиджачок, густая шевелюра, красивая голова. Остановился перед ним, улыбнулся, даже протянул руку, а когда Якоб молча покачал головой, дотронулся легонько до его плеча и пошел дальше. Позже Якоба мало-помалу оставило странное чувство сожаления, так что он даже описал эту сценку Изабель и Элистеру. Красивый юноша вроде бы сделал ему предложение, или как понять? Он спросил об этом у Элистера, хохотавшего во все горло, будто ему ответ известен был наперед.

— А почему, собственно, ты не можешь понравиться другому мужчине?

Изабель тем временем направилась к стойке, вернулась с бутылкой и тремя бокалами. Якоб подумал, что мог бы и приревновать, да не получается. Спросил, не поедет ли Изабель с ним в Берлин, но она отказалась.

Обсудили дела, предстоящие Якобу в Берлине. Бентхэм поднялся, но Якобу сделал знак не вставать:

— Вы там не торопитесь. На той неделе и меня здесь не будет.

Сегодня он нарядился в светлый костюм с белой в крапинку бабочкой.

— Завтра я встречаюсь с Миллером, он нашел еще несколько дедушкиных писем, — сообщил Якоб.

— Вечно что-нибудь да найдется, — буркнул Бентхэм. — Даже у меня, может, найдется. Кто знает? Миллера я видел вчера, он рассказывал о своем доме с таким восторгом, будто ему гарантирована, наконец, вечная жизнь. Конечно, все мы люди с прошлым, поэтому нам принадлежит будущее.

— Миллеру уж точно принадлежит, — доказывал свое Якоб. — Тут настоящее воровство, последовательно замаскированное воровство, ведь Хельдорфа было нечего бояться.

— Да, именно воровство. Но надо ли возвращать украденное? Раньше и я так думал. — Бентхэм указал на статуэтку Будды. — Раньше, когда защищал интересы Пинкуса. Идея состояла в том, чтобы сделать решительный шаг ради восстановления истины. Истины, не меньше! Будто Германия может нас, евреев, уверить: истина и справедливость существуют. Для нас, для всего мира! Если в это больше не веришь — а теперь это кажется абсурдом! — то волей-неволей начинаешь подозревать, что в этом есть некая закономерность: страдание сначала, восстановление справедливости потом. Говорю это без злости. Но импульс был верным. Да, наши семьи уничтожены, но многие из тех, кого не уничтожили, все равно погибли. Потому я и взялся за этот процесс. А судья был судьей еще во времена ариизации, вот комедия.

— Однако сдаться по этой причине мы не можем.

— Я бы сказал, до дела еще не дошло.

Якоб смущенно опустил голову, Бентхэм мерил шагами комнату.

— Вы привезли сюда мебель своих бабушек и дедушек? У меня тоже старинная мебель, только я ее покупал. Думал таким образом создать себе прошлое, ведь в наследство не получил ничего. Теперь я готов ее сменить, но лень не позволяет, да к тому же я сентиментален. Эта мебель стоит у меня лет тридцать, а то и больше и тоже вроде бы получила вид на жительство. В моей памяти она заняла место честным путем. Но теперь, постарев, я спрашиваю себя: что же это значит? Прошлое, коробочки со шкатулочками, письма, фотографии, — что хочешь, только бы поверить: старость, смерть тебе не грозят. У Миллера тоже ни детей, ни родни. Вот мы и не желаем расстаться с нашей верой, защищаем наши права, нашу жизнь от притязаний — что прошлых, что нынешних. В конце концов, мы с Миллером можем себе это позволить, раз уж остальных уничтожили. И разумеется, у Германии есть свои обязательства.