Катарина Хакер - Бедолаги

Якоб шел последним, и кто-то ухватил его за полу плаща и развернул, молча, беззвучно, так что послышался только сдавленный его возглас. У троих были ножи. Показали их спокойно, без угроз, схватили Энтони и Элистера. Двое держали Якоба, и все они встали полукругом, а в центре Изабель, и за спиной у нее стена. Как глупо размышлять, что это за стена, протянувшаяся на всю улицу, и почему в ней нет калиток. Один из этих пятерых подошел к ней совсем близко, она почуяла его дыхание и запах пота, ощутила тепло его тела. Спокоен, совершенно спокоен, и уверенность ему придает смертельный ужас его ошеломленных спутников. Даже Элистер проглотил язык, и Изабель мельком подумала, что это все смешно. Нападение, лично для нее гораздо менее страшное, чем пьеса Шекспира и возглас: «Навеки!»

— Ну, крошка, как ты? Кто из этих придурков твой?

Изабель посмотрела ему прямо в глаза, вспомнила все последние дни, всю их бесцельность, пристально взглянула снова, надеясь хоть что-то в нем найти, понять. Якоб вдруг упал, как подкошенный. А она рассмеялась, рассмеялась и протянула руки к этому человеку. «Как дитя», — говорил Элистер позже, удивляясь и качая головой. Не верил, что она заметила сразу полицейский автомобиль, выруливший из-за угла. Ведь темно, ближайший фонарь в отдалении, дома напротив все в лесах, окна забиты досками, хотя автомобильные фары видны, конечно. Да, она их увидела. Как дитя протянула к нему руки, коснулась ушей, дотронулась до мочек, погладила их пальцами, приблизила лицо, будто хотела его поцеловать. И кроме нее, никто не заметил, что полицейский автомобиль уже на расстоянии восьми-десяти метров, водитель опустил оконное стекло и выглянул. Изабель опять рассмеялась, изо всех сил оттолкнула этого человека и понеслась к полицейским, размахивая руками, отчаянно жестикулируя, вдруг перепугавшись насмерть.

Яркий свет залил площадку, парни вмиг бросили своих нлепникон и побежали через улицу, скрылись на стройплощадке, воспользовавшись заминкой: полицейские расспрашивали Изабель, не ранена ли она. Затем автомобиль двинулся вслед тем пятерым, а эти трое с перевернутыми лицами растирали запястья. Изабель отступила на полшага, когда Якоб приблизился к ней с виноватым, смущенным выражением лица, и безучастно наблюдала, как Энтони побежал вслед за полицейскими, а Элистер вытащил из сумки мобильник и приложил к уху, ожидая соединения. Они постояли одни, потом вернулся Энтони.

Стена мощная, выкрашенная красной краской, подмигивают огоньки башни и крана над крышей вокзала Сент-Панкрас за нею. Только теперь Изабель заметила, что на мрачных развалюхах до сих пор сохранились вывески тут кафе, там небольшой отель, игровой салон, брошенные несколько десятилетий назад, а то и раньше; окна если не забиты, то разбиты, тротуары в рытвинах. Элистеру удалось вызвать такси, и теперь они спорили с Якобом, стоит ли дожидаться полиции.

— Рехнулся, что ли? На твою жену напали, а ты даже заявления не напишешь?

Подъехало такси. Все трое подавлены и сконфужены, Изабель сосредоточенна. Как разобраться, что же произошло в эту минуту, отчего нарушился привычный ход вещей? Они ехали в северную часть города, Энтони назвал шоферу адрес клуба и упорно повторял, что сам виноват, ведь это он пригласил их в театр. Ни у кого не спросив, заказал всем виски и расплатился, потащил Изабель танцевать. И они танцевали. Энтони и Изабель, Элистер и Изабель. Только Якоб не решился выйти на танцпол, сидел, выпрямившись, на барном табурете и вскочил, когда тот вдруг треснул под ним и начал складываться. А она, Изабель, танцует.

Она пыталась восстановить в памяти лицо того человека, глаза на расстоянии ладони от ее лица, сравнивала его с Джимом, напилась и разгулялась. Элистер спросил, было ли ей страшно, а она ответила — нет, нет.

Все это стало каким-то нереальным, — призналась Изабель, хотя прошло всего часа два, не больше. А утром покажется полным абсурдом. Такие сюжеты уже через день превращаются в забавные истории, и вот бы рассказать эту историю Андрашу, жаль, что они созваниваются так редко.

На другой день она позвонила-таки в бюро, и трубку взяла Соня, потому она и доложила все Соне, а та только спросила, как вел себя Якоб, но тут рассказывать было почти нечего. Утром он, все еще расстроенный, дождался ее пробуждения. И твердил, как ненавидит насилие, как он ненавидит насилие, и действовал ей на нервы, хотя теперь она об этом жалеет. Спрашивала себя, слышит ли Якоб, замечает ли соседей, неужели никогда не замечал? Или нарочно не замечал оттого, что ненавидит насилие, не желая допускать в свой мир все, к чему чувствует отвращение? Не здесь ли трещинка, открывшая путь волнениям, разочарованию?