Катарина Хакер - Бедолаги

Дома она села за компьютер сканировать свои рисунки. Две сестренки мчатся на рынок, покупают цветные леденцы для девочки, которая убежала из дому и живет теперь на барже, на реке Шпре, у капитана, и в конце концов тот женится на матери этой девочки. Но пока что девочка в сумерках стоит на палубе под бельевой веревкой, кухонные полотенца полощутся на ветру, а она с нетерпением ждет, когда на мосту появятся новые ее подружки.

Позвонил Якоб с сообщением, что задерживается. Позвонил Петер с вопросом о счете за оформление книги. Алекса не звонила. Андраш написал короткий мейл по делу: он тоже не знает, куда подевался счет. За окном сорока — посидела, посидела, взлетела. За стеной крик, мужской голос. Ругается, наверное, на жену или сына.

Когда стало смеркаться, она решила не ждать Якоба, а поехать в центр. Пошла по улице, свернула влево, небо светилось тусклым оранжевым светом, каминные трубы — три, четыре? — рвались в небо над крышами домов, из пиццерии всем классом вывалились школьники, девчонки хихикали и размахивали голыми руками, Изабель прошла за ними несколько шагов и увидела, как одна отстала, поцеловалась с мальчиком, явно старшим, и как он требовательно толкнул коленом ее сдвинутые ноги. Домой не хотелось, и Изабель пошла вниз по Оксфорд-стрит, в каком-то магазинчике увидела красные кожаные сапожки, точнее — светло-вишневые, купила. Однако этот вечер, как и будущие, ее не радовал.

Сапожки стояли в прихожей, вишнево-красные, а Изабель по-прежнему топала в кроссовках, какое разочарование, едва не дошло до ссоры с Якобом, которой «удалось избежать только оттого, что не было повода», — так думала Изабель, и оба они обрадовались предложению Энтони пойти завтра на «Короля Лира» в театр, временно переехавший в другое помещение, но оттого не менее знаменитый, и голос Энтони звучал восторженно, и вот он — Лондон, и вот она — жизнь вообще, и воодушевлению нет предела, и Изабель с безмерным восторгом бросилась ему на шею у входа, увидев, как он машет рукой с билетом.

Однако вид зрительного зала, где стулья теснились друг к другу на одной половине, оставляя свободным все пространство перед сценой, показался ей странным. Якоб явился с опозданием, сел на свое место, бегло чмокнул ее в щеку, прижавшись плечом к ее плечу. «Я половины не понимаю», — прошептал он чуть погодя и нащупал ее руку, а она, выпрямившись, оглядывалась по сторонам в надежде прочитать по лицам то, чего сама не сумела разобрать: отчего же катастрофа неизбежна? Убийство за убийством, боль пронзительна, невыносима. «Шут лучше всех», — шепнул Элистер, и тут пошел монолог Лира, его мольба, его рыдания: «А ты не дышишь! Отчего? И отчего ушла от нас навеки?» Еще через две строчки рухнули стены, сначала беззвучно, как на немом экране, а потом вдруг со страшным грохотом, разлетевшись на куски ровно там, где могли бы быть первые зрительские ряды, раскрошившись, подняв пыль и создав картину разрушения, за которой последовала мучительная пауза и звонко, тонко зазвучал голос мертвого короля: «Навеки! Навеки».

Голос был еще слышен, когда она вскочила, чтобы опередить остальных, и столкнулась на выходе с шутом, малорослым парнишкой с озлобленным взглядом, который следовал за ней, пока она прорывалась на улицу, и бормотал, бормотал неведомо что, стоя вплотную к ней, а она хотела пройти вперед, но не решалась. Проклятье! Остальные в прекрасном настроении покидали театр, все втроем, трое рослых мужчин, и только Элистер заметил шута и оценил положение, насмешливо выкрикнув Изабель: «Ага, вот он, еще один поклонник!»

Они завалились в арабское кафе, а когда решили наконец по домам, выяснилось, что последний поезд ушел, на станции опустили решетки и только мод навесом у входа в метро еще стоят какие-то люди, то ли опоздавшие, то ли гуляки. Остановку ночного автобуса перенесли, и никто не знал, куда именно. Элистер предложил пойти в сторону Юзмденп, и улица была пуста, как за оцеплением, и слабый свет фонарей, и Изабель слышались голос Лира и бормотание шута. Она обогнала остальных и увидела, как на противоположной стороне от дома и лесах отделились какие-то фигуры, пятеро мужчин, перешли дорогу, и вот она — остановка автобуса, временная, на узком тротуаре, где места едва хватит для одного, но там встали все пятеро и пялятся на нее, лица белые — куртки темные, двое прислонились к ограде и не посторонились, так что Изабель пришлось шагнуть на мостовую, и она пошла дальше, не оглядываясь.