Елена Чижова - Полукровка

– Разве я спрашивала про лекарства? – Маша произнесла едва слышно.

– Это безумие, сюда придут. Сейчас. Врач... и дежурная сестра.

– Они не придут.

Скосив глаза, он смотрел завороженно. Маша поймала взгляд и усмехнулась:

– Странно. Человек, давший клятву советского врача , так боится смерти...

– При чем здесь?..

Ярость, залившая голову, вспыхнула черными искрами.

– Да, – она перебила ломким голосом, – так и есть. Я это читала: врачи, фашисты в концлагере – они тоже боялись. Вы... меня не поняли? Я сказала – сидеть.

Пальцы, сведенные страхом, ходили крупной дрожью:

– Но я... При чем здесь?.. – он опустился на стул.

– Вы забыли предупредить меня, что сейчас станете кричать, – Маша подошла вплотную.

Остановившимися глазами он смотрел на ее руку, держащую инструмент. Вспухшие губы шевелились беззвучно. Металл коснулся его шеи.

– Там, в вашей реанимации, лежит человек, – Маша начала тихо, но он расслышал. Пелена, покрывшая белки, дрогнула. – Нет, не то, – голос, которым она говорила, звучал как будто со стороны. Как будто тоже стал инструментом. – Не человек – еврей. Не о чем говорить. Одним меньше – одним больше...

Голос исчез. Словно выпал из руки. Она попыталась поднять, но связки отказывали. Под лезвием белела шея. Жила, ходившая под кожей, была нежной: сами собой пальцы сжимались – нажать. Как наяву она видела красную метку, наложенную на его кожу – единственно верный ответ пауку .

Он застонал, и Маша перевела дыхание.

– Мне плевать, – голос вернулся, – на ваших больных и их родственников. Мне плевать, как вы используете этих дур. Мне плевать на ваших крыс и пауков. Но если в этой стране все дают клятвы, слушай мою: если еврей, лежащий в твоей реанимации, по какой-то причине сдохнет, я вернусь и убью тебя. И никакой паук тебе не поможет. Клянусь своей грязной кровью. Ты веришь мне? Гляди сюда...

С наслаждением, словно взрезая паучью жилу, Маша вывернула пустую ладонь и медленно повела лезвием.

По краю разреза плоть вспухала окровавленной губкой. Капли крови, тяжело плюхаясь на пол, катились вниз. Он смотрел бессмысленными глазами, словно прислушиваясь. Звук становился частым – пляшущим.

Каким-то отрешенным движением он поднял полу халата и рванул. Белая ткань не поддалась.

Протянув руку, доктор взял скальпель и, примерившись, резанул по ткани. Оторвав узкую полосу, задрал Машину руку и, набросив коротким жестом, затянул петлю. Жгут перетянул намертво. Кровавая губка становилась розоватой. Молча, не отпуская ее руки, он потянул Машу за собой.

По темному коридору, мимо двери с надписью «Столовая», они шли к «Процедурной». Выбрав нетронутый бикс, он раскрыл его с металлическим хрустом и вынул иглу.

– Наркоза нет. Все – у старшей сестры. Туда нельзя, – он говорил тихо и упрямо, словно теперь, после ее клятвы, они стали сообщниками.

Поведя обескровленными пальцами, Маша кивнула.

Почти не чувствуя боли, она следила за пальцами, шившими через край. Крупные капли выступали у него на лбу. Он завязал узел и, склонившись к работе, перекусил зубами.

Ладонь, перевязанная бинтом, согревалась медленно. Снова, подняв ее руку, он тянул за собой.

Человек, оставленный в беспамятстве, спал. Подведя девушку к пустой кровати, врач подтолкнул ее в спину, и Маша легла. Она лежала, съежившись, чувствуя холод, бегущий по ногам.

– Это срыв. Истерика. Тебе надо поспать.

– Ты... вызовешь милицию? – она спросила холодными губами.

– Не будь дурой, – он усмехнулся. – Там следы. Уберу и вернусь.

Сквозь тяжкий сон, в который погрузилась, Маша слышала: он вернулся и, подтянув стул, сел к изголовью Иудиного отца.

Она видела: доктор сидит не шелохнувшись.

Ее версия казалась правдоподобной: разбитая ампула, случайный порез.

Они спускались с больничного крыльца.

– Виолетта... Она откуда приехала?

Юлий подумал и назвал среднерусский городок.

– Вот-вот, – Маша поджала губы, и Юлий почему-то засуетился. Торопясь, он заговорил о том, что Виолетта предана отцу и вообще семья получилась крепкой и здоровой.

– Речь не об этом, – Маша сморщилась: это травоядное все понимало по-своему. – Я что, из полиции нравов? – она произнесла надменно.

– Не понимаю... – Юлий поднял бровь.

– Мне кажется, – Маша заговорила мягче, подбирая подобающие слова, – все это – чистая выдумка. Возможно, врачи и пили, пригласили ее к столу, но дальше... – тихим голосом Маша рассказала о мирной сцене, которую застала в ординаторской. Все, что случилось дальше, не касалось его семьи.