Елена Чижова - Полукровка

В этот час посетители не допускались. Последние родственники забирали из гардероба пальто. Женщина, дежурившая за стойкой, вскинулась раздраженно, когда Маша, сбросив верхнюю одежду на руки Юлия, проследовала к широкой арке, обозначавшей вход.

– Куда, куда? Всё, всё! – дежурная махала руками.

Не останавливаясь, Маша коротко бросила через плечо несколько слов – Юлий не расслышал.

– Туда и обратно! – дежурная крикнула вслед, и Маша исчезла из виду.

Дойдя до таблички с нужным номером, она остановилась на площадке. Женщина в белом халате прошла мимо. На Машу она бросила настороженный взгляд: поздним вечером по лестнице должны ходить только свои.

Дождавшись, пока каблуки стихнут, Маша открыла дверь и скользнула в отделение. В коридоре никого не было. Тусклая лампочка, прикрытая газетой, освещала пустой пост. Стараясь держаться стены, Маша двигалась осторожно, читая надписи. Реанимация нашлась быстро. Приоткрыв дверь, она увидела женщину, сидевшую у постели больного.

– Тихо! – Маша приказала шепотом. – Вы Виолетта?

Женщина кивнула.

– Меня прислал Юлий. Выйдем, здесь разговаривать опасно. Могут войти.

Каким-то материнским движением Виолетта склонилась к изголовью больного и, убедившись, что он спит, поманила:

– Пойдемте туда, в туалет.

Пустым коридором они прошли незамеченные.

Усевшись на сундук с надписью чистые ведра , Виолетта жаловалась истово. Маша слушала невнимательно – ей мешал провинциальный говорок.

– Ну хорошо, – она прервала поток жалоб. – Вы – ни сном ни духом, он – насильник и подлец. Объясните, что конкретно вы ждете от меня?

Провинциальный говорок непонятным образом рождал сомнения: эта могла и приврать.

Не отвечая, Виолетта сунулась в лифчик и достала сверток.

– Что это? – Маша разглядывала бумажки разного достоинства.

– Я не знаю, сколько в таких случаях... – Виолетта начала робко. – Двести или сто?

Над сундуком, крашенным зеленой масляной краской, висело мутное зеркало. Покосившись на свое отражение, Маша наконец догадалась:

– Вы хотите, чтобы я дала ему взятку? Вместо вас?

Замысел Иуды становился ясным как божий день.

– Я... я не знаю, – Виолетта шла на попятный, – вы думаете, не возьмет? Но тогда... – глаза глядели обреченно. – Понимаете, я не знаю, что мне делать, Саня спит и спит, за весь день врач не подошел ни разу, теперь остался – на ночь. Конечно, я могла бы уйти, но мало ли что ночью...

– А этот? Сынок? – подбородком Маша мотнула в сторону, где дожидался Юлий. Виолетта прикусила губу и затихла.

– Ну? – Маша настаивала.

– Наверное, это глупость, но когда я... когда мы полюбили друг друга, его жена, бывшая, сказала: рано или поздно он заболеет и вернется, потому что я не стану ухаживать за старым больным... – она всхлипнула, – евреем. Но я... Нет, вы, наверное, не поймете, не поверите... Я люблю его. У нас дочь, девочка...

Провинциальный говор исчез. Маша слышала каждое слово:

– Почему же? – она произнесла надменно. – И пойму, и поверю. А он, ваш пасынок, тоже считает, что вы бросите его отца? – угрожающее мерцание вспыхивало в голосе.

На всякий случай Виолетта ответила уклончиво:

– Конечно. Сын. А как же? Всегда на стороне матери...

– Значит, так, – Маша приняла решение. – Деньги уберите. Идите домой – вам надо выспаться. Спросите у него мой телефон, позвоните моим, – непререкаемым тоном она отдавала распоряжения. – Своему Юлию скажете, что наняли меня сиделкой – за деньги. Не бойтесь. Я справлюсь.

Острое и холодное сверкало в ее взгляде.

Не посмев возразить, Виолетта попятилась и, метнувшись вдоль стены, кинулась вниз по лестнице. Объясняя Юлию, слушавшему зачарованно, она не сумела соврать про деньги – не повернулся язык.

От окна несло холодом и сыростью. Злиться не на кого – только на себя. Подобрав ноги, Маша сидела на сундуке. Эти , ничего не умеющие сами, манипулировали ее волей, подсовывая одну и ту же наживку. Черт бы их всех!.. Мучаясь яростью, она думала о том, что становится каким-то жандармом, защищающим запуганных идиотов. Хлорные ведра воняли невыносимо.

«Ну что – подрядилась нянькой? Так иди и дежурь», – она вышла из туалета и двинулась в сторону реанимации. В ординаторской смеялись голоса.

«Ла-а-дно, – Маша протянула, – поглядим... что тут у них за Айболит...»

В палате было темно. Пахло мочой и несвежим телом. Она подумала: как от Паньки – и фыркнула брезгливо. Рано или поздно геройство кончится плохо. Добро бы еще за своих... Слабая вонь, исходившая от кровати, крепла. Преодолевая брезгливость, она подошла поближе и вгляделась в опрокинутое лицо.