Эрнесто Сабато - Аваддон-Губитель

До сих пор у него не хватало смелости взглянуть на стеклянную дверь зимнего сада. Все как будто повторялось: летняя ночь, духота, луна среди таких же грозовых туч. Но между прошлым и настоящим были несчастья и бури, остракизм и разочарование, море и сражения, любовь и пески пустыни. Что же, собственно, на самом деле повторилось в этом возвращении?

То ли из-за его особого состояния духа, то ли из-за всегда окружавшей Марию де ла Соледад тайны, или из-за чего-то вполне реального, но лунный свет казался ему зловещим и коварным. Ему померещилось, будто он находится не в саду старого, но знакомого дома в Бельграно, а где-то на покинутой планете, откуда люди, спасаясь от проклятия, переселились в другие регионы вселенной. Они бежали с планеты, на которой нет и никогда уже не будет солнечных дней и которая навечно осталась во власти бледного света луны. Но такой луны, которая благодаря своему постоянному положению приобрела силу сверхъестественную, сочетая бескрайнюю меланхолию и яростную, садистскую, но мертвящую сексуальность.

Он понял, что час настал.

Поднявшись, он пошел к двери с разбитыми стеклами, обветшавшей от времени и заброшенности. С усилием открыл эту заржавевшую дверь и направился к подвалам дома, светя себе фонарем и повторяя былой маршрут.

Он знал, что в конце лабиринта его что-то ждет. Но не знал — что.

оказался безмерно труднее спуска, потому что тропинка была скользкая и его внезапно одолела боязнь упасть в болотистую бездну, о которой он догадывался. Он едва удерживался на ногах, ведомый одним лишь инстинктом и еле заметным свечением, сочившимся из расщелин вверху. Так он мало-помалу поднимался, с опасением, но и с надеждой, надеждой, усиливавшейся по мере того, как свет становился ярче. И все же, думал он (и эта мысль его тревожила), свет этот не такой, какой излучает солнечный день, а скорее такой, какой льется с неба, освещенного полночным солнцем, озаряющим ледяным светом полярные области; и хотя эта мысль не имела разумного основания, она утверждалась в его мозгу, доходя до того, что можно было бы назвать надеждой отчаяния: до чувства, подобного тому, что возникает в душе человека, который возвращается на родину после долгих скитаний по гиблым местам и с возрастающей тревогой подозревает, что родина за время его отсутствия могла быть опустошена каким-либо страшным бедствием, невидимыми и жестокими демонами.

Во время этого трудного подъема он сильно волновался, хотя волнение могло также иметь причиной это подозрение, от которого сжималось сердце. Он останавливался, но не садился, и не только потому, что тропа была болотистая, скользкая, но от страха перед гигантскими крысами, которые, чувствовал он, шныряли между ногами и по временам даже были ему видны в полутьме: мерзостные существа со злобными глазками, скрежещущие зубами и свирепые. Когда он почувствовал, что подъем близится к концу, уверенность в неминуемой катастрофе укрепилась — вместо того, чтобы все явственней слышать характерный гул Буэнос-Айреса, ему показалось, что все более глубокой становится тишина. Наконец он разглядел что-то похожее на вход в подвал дома. Так и было. Через отверстие в стене из полусгнивших от сырости и ветхости кирпичей он прошел в этот подвал, где сперва мог рассмотреть лишь кучи непонятных предметов, перемешанных с нанесенной дождями глиной, с осколками битого стекла, щепками и сорняками, тянувшимися вверх в жадном поиске света из щелей наверху. Он продирался сквозь эти рыхлые кучи, надеясь отыскать выход в нижний этаж здания, каково бы ни было это здание. Потолок подвала был выложен из камня и, наверно, поэтому не обрушился. Однако в нем образовалась большая трещина, сквозь которую проникал увиденный им свет, хотя и очень скудный, но освещавший это подземелье; свет, который, однако, навел его на мысль, что наверху, вероятно, не здание, как он предположил вначале, а пустырь с остатками какого-то сооружения. Щель обозначилась ясней, то была не трещина в каменной кладке, а — теперь он мог в этом убедиться — щель в старой деревянной двери, от ветхости распадавшейся на щепы. Он рассчитал, что дверь должна вести на лестницу, которой он, правда, еще не видел из-за нагромождения хлама и мусора. На одну из этих куч он попытался забраться, но когда под его ногами раскрошилось нечто не твердое, а комковатое и рыхлое, оттуда выскочила стая огромных крыс, некоторые в панике кинулись на него и по ногам и туловищу добрались до лица. С невыразимым омерзением и отчаянием он попытался их отшвырнуть, оторвать от себя. Но не мог этого сделать с той, что уже добралась до его лица: она пищала, он ощущал ее отвратительную шкуру у своих щек, и на миг глаза его встретились с красноватыми, порочными, искрящимися глазками этой юркой остервенелой твари. Не в силах сдержаться, он издал пронзительный вопль, сразу же заглушенный рвотой, — как будто он, полузадушенный, кричал, захлебываясь отвратной, вонючей жижей. Потому что рвота была не остатками пищи (он ел так давно, что и не помнил когда), а клейкой слизью, которая медленно стекала, как тошнотворная густая слюна.