Чума в Бедрограде

Максим не хотел это слушать, хотел как угодно прервать Охровича и Краснокаменного, но они только ещё раз свистнули хлыстами. Вот теперь Максим в полной мере ощутил, как это может быть больно.

— Заткнись, все давно всё поняли.

— Нечего тут понимать.

— Ах, в Университете что-то решают без тебя.

— Ах, в Университете кого-то слушают кроме тебя.

— Ах, Габриэль Евгеньевич ебался с кем-то кроме тебя.

— Ах, Габриэль Евгеньевич вздыхает о ком-то кроме тебя.

— НО ЭТО НЕ ПОВОД ЗАГОНЯТЬ ВСЕХ К СКОПНИКАМ В БОЛОТО! — хором выкрикнули Охрович и Краснокаменный, но вышло как-то блёкло.

Максим сам закричал в ответ:

— Мне и в голову не приходило, что его могут заразить! Это же значит заразить меня, а это значит…

— Колошма, — перебили его Охрович и Краснокаменный.

— Для всей Бедроградской гэбни.

— Ты уже говорил, мы запомнили.

— И гэбенные служебные инструкции мы тоже давно запомнили, спасибо.

— А ты не запомнил, что контролируемое заражение способно распространяться и бесконтрольно.

— Мы уже знаем, что это не так, но с точки зрения здравого смысла — Габриэль Евгеньевич мог бы подцепить чуму случайно.

— Водяную чуму тоже отправят в наручниках на Колошму, если она опосредованно покусится на голову гэбни?

— Скажи это ей в лицо, если придумаешь, как с оным лицом связаться.

Охрович и Краснокаменный буднично встали, подхватили хлысты, пробирку с взятой на анализ кровью, объёмный тюк и явно вознамерились выйти уже из комнаты.

— Максим, хочешь немного древней мудрости даром?

— Не всё в этом мире крутится вокруг тебя одного.

— Если Габриэль Евгеньевич в трудную минуту вдруг игнорирует тебя, это ещё не значит, что дело в том, какой ты и что сейчас с тобой происходит.

— Иногда дело всего лишь в том, какой он и что сейчас происходит с ним . Чума, например.

Максим не собирался просить Охровича и Краснокаменного остаться, отвязать его, отпустить, дать увидеть Габриэля — было и так ясно, что уговоры бесполезны. Но он всё же задержал их на минуту:

— Последний вопрос! — вылетело у Максима. — Почему вы не сделали этого сразу? Не связали меня, не избили, а выслушали мой рассказ про Пинегу и даже создали иллюзию поддержки?

Охрович и Краснокаменный не обернулись.

— Он опять говорит о себе.

— Он неисправим.

— До него ещё не дошло, что он больше не голова гэбни.

— Наверное, мы не очень внятно это сказали.

— Говорим внятно: Молевич Максим Аркадьевич с сегодняшнего дня не является головой гэбни БГУ имени Набедренных.

— По причине увольнения из преподавательского состава по собственному желанию.

— Число, подпись Молевича Максима Аркадьевича.

— Теперь Максим Аркадьевич может быть подвержен любым издевательствам со стороны лиц более высокого уровня доступа без объяснения причин.

— В том числе издевательствам морально-этического характера.

— Максим, можешь считать, что это был допрос. В такой вот нетривиальной форме.

— Мы же должны были как можно подробнее выяснить, где и почему ты шлялся на самом деле.

— Вот мы и воспользовались твоим доверием. Грязно воспользовались.

— А то, знаешь ли, были интересные версии.

— Но допрос проведен успешно и интересные версии отброшены за ненадобностью.

— Радуйся, Максим.

— Серьёзно: радуйся.

Дверь за Охровичем и Краснокаменным захлопнулась, но квартиру они не покинули — по крайней мере, пока. Занялись своими делами. Можно попробовать докричаться до них, можно пошуметь, опрокинуть вместе с собой стул — но вряд ли они изменят своё решение. Пытаться же высвободиться самостоятельно не имеет смысла, Охрович и Краснокаменный вяжут узлы на совесть.

Это тривиальные пытки, подумал Максим, тривиальные пытки после нетривиального допроса.

Бедроградская гэбня. Гошка

Гошка не любил допросы.

Не то чтобы они не занимали его как форма досуга и способ получения удовольствия от работы, вполне. Но вот вся та вера, которую возлагали окружающие на допросы как на метод извлечения информации, раздражала.

Ну что тебе расскажет запуганный, озлобленный, забившийся в угол человечек, который только и видит, что форменные наплечники, только и думает — как бы пронесло? Ничего он тебе не расскажет, он будет слишком занят сокрытием мягких частей тела. А надо ж не так, надо ж со всей душой, по-хорошему, чтобы они сами пришли, сами захотели.