Чума в Бедрограде

— Не только из-за служебных инструкций.

— Из-за британского детского стишка.

— Где осёл, козёл и кто-то там ещё с музыкальными инструментами.

— Максим, ты осёл.

— Совершеннейший осёл.

— Буквально-таки эталон осла.

— Но без осла квартет неполон.

Максим опустился на ближайший ящик. Наконец-то почувствовал, как были перенапряжены от недосыпа все мышцы. Повращал шеей, размял плечи, вытянул ноги. Попросил ещё сигарету и начал рассказывать (нет, не рассказывать — изливать) про автопоезд не того маршрута, про беспорядок в квартире, про записку в печатной машинке, про выпуск «Литературы Нового Бедрограда» с «Белым деревом», про вырванную страницу на стенде с расписанием, про сонные деревни и густые леса, про молочный самогон и Евгения Онегу, про сына Габриэля и стародавний акварельный пейзаж…

Охрович и Краснокаменный слушали тихо, не стремились перебивать, хотя кое-где таки не смогли удержаться от бесполезных теперь советов и осуждения конкретных действий. Максим не имел ничего против, он ведь примерно за этим к ним и шёл: услышать, что он не умеет проводить поисковые операции, что где-то недодумал, чего-то не заметил, не проверил, что ещё есть шансы.

Чем дальше Максим рассказывал, тем яснее он понимал, что не всё так плохо, как ему казалось. У него есть гэбня: люди, с которыми не может быть одиноко, и дело, которое не позволит надолго выпасть из жизни. У него есть ответственность перед Университетом, которая не даст забыть, зачем всё это нужно. У него есть нынешняя чрезвычайная ситуация, с которой необходимо как можно скорее разобраться.

Даже если у него больше нет Габриэля — даже если Габриэля нет больше вовсе, а не только у Максима, — есть его сын. Да, они совсем чужие люди, но, с другой-то стороны, сын Габриэля в следующем году закончит отряд и вряд ли захочет остаться на Пинеге. Если он переберётся в Бедроград, Максим мог бы ему помочь. Шестой уровень доступа не только усложняет жизнь, но и имеет определённые достоинства. Это совсем не то же самое, это не загладит вины Максима перед Габриэлем, но это уже что-то.

— …Просить об этом сейчас — сомнительный шаг что с моральной, что с практической точки зрения, но, если бы вы нашли время съездить туда и перепроверить всё ещё раз, мне было бы легче, — закончил Максим.

Охрович придвинул к Максиму стул, Краснокаменный зарылся в содержимое тюка, с которым они вернулись домой.

— Мы бы с радостью.

— Мы любим прогулки по жопам мира.

— Природа, знаешь ли, дикая.

— Дикие коровы, дикие селяне.

— Но есть одно но. Даже два.

— Не психуй, они имеют шанс тебе понравиться.

— Ты же взял себя в руки и решил видеть во всём только положительные стороны.

— Здесь они тоже есть. Они вообще везде есть.

— Как и отрицательные.

— В мире царит отвратительное равновесие.

— Первое но: Габриэль Евгеньевич уже обнаружен.

— Плюсы: живым.

Максим ощутил, как кровь прихлынула к голове, начала распирать черепную коробку изнутри, давить на виски.

Охрович и Краснокаменный и не думали давать ему передышку:

— Минусы: у него чума.

— Поздняя стадия чумы.

— Подсказка: поздняя стадия чумы начинается после средней.

— А средняя — после ранней.

— А ранняя — после заражения.

— От которого до поздней стадии должно пройти некоторое время.

— Знающие люди говорят, дней пять или шесть.

— Сегодня пятница. Почти неделю назад, в субботу, Габриэль Евгеньевич был беспощадно избит.

— Воскресенье потеряно для истории, но в понедельник у него обнаружили сотрясение мозга.

— Головная боль и звон в ушах.

— Неровный пульс, бледность, вялость.

— Ничего особенного.

— Ничего не напоминает?

— Ещё зрачки и координация движений, конечно.

— Но кто сказал, что один диагноз не может идти в комплекте с другим?

— Это же Габриэль Евгеньевич! Он везучий.

— Это же Габриэль Евгеньевич, всем похуй, что там у него опять заболело.

— Всем похуй.

Хорошо, когда Охрович и Краснокаменный говорят. Их много, они занимают собой всё пространство, вытесняют все мысли.

Максим поймал себя на том, что боится мыслей.

— Где, когда, где он… — попытался спросить Максим, но голосовые связки, кажется, подвели.

Я должен увидеть его, попытался объяснить Максим, но слова — не кажется, совершенно точно — застряли в горле.

— Ты, наверное, хочешь немедля прижать Габриэля Евгеньевича к груди.

— Или не к груди, но такой вариант точно исключается.