Асар Эппель - Латунная луна - рассказы

“Как странно, — думал N, любивший после виски погрузиться в разные парадоксальные мысли. — С одной стороны, досконально и безупречно придуманный и продуманный самолет, зал отлета, где не бывает пассажирской сумятицы и неразберихи, сам полет, безмятежный и поднебесный — и все оно рукотворное, заведенное людьми. С другой же стороны — сам человек как таковой и окружающая нас природа. Необыкновенные эти белые сияющие облака, безусловно приносят ангелы — согласен! И — поначалу необыкновенные, тоже наверняка приносимые ангелами — а потом абсолютно скособоченные отношения между нами и нашими женщинами. Даже здесь, в самолете, по-земному запутанные. Надо же было случиться, чтобы моих знакомиц оказалось две. Или их три? Не будь третья такой… — нужное слово нашлось сразу, — до сих пор не встретившейся… А пилота, между прочим, перверсивный его коллега ревнует…

N, как мы уже сказали, женщинам нравился. Его спутница, отрываясь от каталога, нет-нет на него поглядывала. То и дело иронически поглядывала и стюардесса. Еще ему показалось, что, оторвавшись от своей книжицы, раза два глянули из-под вуали глаза дышавшей духами и туманами, колени которой — после “Чиваса” — вообще представлялись ему венцом творенья…

— Ваши впечатления? Пожелания? Может быть, и для нас придумаете что-нибудь необыкновенное? — обратилась к ней у трапа стюардесса.

— О нет! У вас и так все замечательно! И придумывать нечего, хотя… — она мгновение помолчала, — неплохо бы пассажирам в долгих перелетах спать, скажем, в душистом сене… и просыпаться от крика петуха. Виртуального, конечно… Пусть будет сеновал… И чтобы петух на заре…

…Случилось это давным-давно, когда N с сокурсниками ездил в совхоз то ли что-то окучивать, то ли выкапывать. В прощальный вечер пили из граненых стаканов “Солнцедар” и горланили у костра песни. Были студенты из других институтов, и он обратил внимание на худенькую девушку — по виду совсем девочку. На ней был не достигавший коленок трогательный сарафан. На коленки он и загляделся. Ему показалось, что ничего красивей не бывает, и поэтому студент N решил раскупорить тщательно сохраняемую бутылку голландского не то джина, не то ликера, добытую в магазине “Березка”. У содержимого бутылки был могучий вкус малины. “Как малиновый кисель!” — удивилась девочка с коленками, беззаботно допивая полстакана. Голландский алкоголь ее нокаутировал. Потом на сеновале, лежа рядом с ним, совершившим свое, она, захлебывалась слезами и отчаянно рыдала. Потом уснула, но во сне всхлипывала и вздрагивала. Утром их разбудил петух, и девочка сразу тихо и безутешно заплакала. Успокоить ее не получалось, и он ушел, так и оставив ее плачущей…

Больше они не виделись.

До сегодняшнего самолета…

…Продолговатый лимузин, когда N с сослуживицей подошли к выходу, забрав у трапа экстравагантных попутчиков, уже отъезжал. Спутница N, чмокнув стюардессу по имени Жанна в щеку, получила от той блокнотный листок, где пилот написал не только свой номер телефона, но изобразил разрез крыла со стрелочками, показывающими обтекающий воздух и обязательную для полета подъемную силу.

— Вот и прилетели, куда хотели! — сказал N не то сам себе, не то своей спутнице. — Входи же в ворота рая…

На тусклом берегу, толпясь и хлопая крыльями, кричали лебеди. Им предстояло замерзнуть или подохнуть с голоду. Втаскивать себя в вонючие грязные газики, чтобы в человечьих сараях перетерпеть зиму, лебеди не давались.

К вечеру потеплело, но дождь не пошел, зато воздух, сперва потемнев, наполнился водяной пылью, отчего заметно сгустился и, где фонари, стал седым.

Посреди почтового зала, произрастая наподобие морковной ботвы из квадратной кадки, стоит большое растение присутственного места — узколистая пальма.

Ее узколистость не удивляет — в предощущениях наших числится и береговая осока, и острый лист камыша, притом что сам камыш с его декадентским плюшем представляется легкомысленным фатом, зачем-то подавшимся из хорошей жизни в болотный народ, и сейчас за стенами, где по реке плывет ледяная шуга с вмерзшими корневищами какой попало остзейской растительности, в перепроявленном негативе ночной округи, отчего даже пальцы пахнут проявителем, его толстые бородатые корни, белеясь в черном течении, тоже плывут и во множестве попадают в море, которое навыбрасывает затем белесые эти латышские женьшени на берег заодно со множеством перегоревших судовых лампочек.