Асар Эппель - Латунная луна - рассказы

Вальку я, правду сказать, не слишком знал, зато твердо уже знал, что когда ситуация наихудшим образом разовьется, то…

Мысль о последствиях расстраивает меня ужасно, и я начинаю с ней существовать, думать об этом нелепом событии, предполагать, как это все может устроиться, возможно ли будет спокойное объяснение, и так далее.

Идет время, ничего в моей голове не проясняется, в делах моих происходит множество событий, вокруг меня случается многое: и хорошее, и так себе, и скверное. Я придумываю ответ, которым отвечаю на вопрос “Как поживаешь?”. Ответ из одного слова: “Прихотливо!” Конечно, я о моих нумизматических терзаниях в каждодневной жизни то и дело забываю, но ведь и вспоминаю тоже! И холодею, и настроение портится, и, между прочим, всегда думаю о том, насколько же повысилась цена музейного этого рубля.

Кроме того, узнаю подробнее о его появлении в России.

Это была последняя царская чеканка серебряных денег, потому что началась Первая империалистическая война и серебряные монеты чеканить прекратили, а весь тираж Гангутского рубля переплавили. Как с ними было дальше, я узнаю только в наши дни и расскажу, что узнал об этом, позже.

Так как же я поживаю?

Прихотливо я поживаю.

В Питере между тем идет, как я уже сказал, житье без нашего кота. Умер он от старости, а не от своих диванных похождений. Его алюминиевая солдатская тарелка, в которой он поедал свою обманную камбалу (с подмешанным моченым хлебом, помните?) больше не звякает в темном коммунальном коридоре. Звук этот, заставлявший возникать его даже из-за штабеля дров, куда он тщательно прятался на ночь, полагая, что его там не обнаружат, а ночью он выйдет, вальяжно пройдется на кухню и там пооткрывает все кастрюли с супом, оставленные шестью хозяйками на восьми конфорках, как бы крышки кастрюль ни были намертво прикручены веревками (холодильников еще в обиходе не водилось). Да зачем нам сообщать сбивчивые сведения, если все уже нами описано в давнем нашем рассказе:

“Кот крал у соседей. Не для пропитания, а чтобы напакостить. Потом куда-нибудь прятался. Потом бывал скандал. Потом расстроенная владелица кота отыскивала его, допустим, в дровах, сложенных штабелями в нескончаемом коридоре, и колотила шлепанцем, потому что о громадного кота можно было отбить руку. Кот под не очень беспощадным шлепанцем прижимал уши, вжимался в пол, в общем, страдал, но по тому, как шлепанец отпрыгивал, было видно, что воровскую натуру хлопаньем, напоминающим аплодисменты, не переделать”.

Следует напомнить, что он, наш замечательный кот, умел развязывать любые узлы, а если учесть, что Питер город портовый, морской, то и морские узлы кот знал досконально. Знали их и жилички коммунальных квартир, и всякий день применяли от своих котов какие-нибудь новые. Коты, конечно, бабьи эти узлы быстро расковыривали. Те применяли что-нибудь новенькое. Коты опять разгадывали и т. д.

Происходило все вот как. В коридорной тьме наш кот неслышным шагом домушника идет к посвечивающему дверному кухонному проему. Там посветлее, потому что есть окна. Он знает, что ночью люди, как слепые котята, ничего не видят, и поэтому никто его приход на кухню заметить не может. Однако же осторожность не помешает. Важно сделать вид — мол, прохаживался и зашел. На плите в кухонной полутьме он видит кастрюлю с прикрученной веревками крышкой. В умудренной его голове появляются предположения насчет возможных узлов, а знает он их множество. “Кровавый” узел — он даже вздрагивает от ужаса — ну это вряд ли. “Стивидорный” узел, “Юферсный” узел, “Устричный” узел — эти тоже вряд ли. Это узлы портовые. О них рассказывал, причем было похоже, что врал, один тамошний котяра — любимец чердачных кошек и портовый раздолбай, однажды забежавший с вонючей черной лестницы. Ходят слухи про “эшафотный” узел (он опять вздрагивает). А вот “затягивающуюся удавку” лучше бы не вспоминать вообще.

Трудно ожидать и “кошачью лапу”. Здешние домашние хозяйки ее не применяют. “Тещин” узел тоже вряд ли. Кастрюля явно не наша. Не тещей завязанная. Скорей всего будут воровской, польский, калмыцкий, боцманский или коровий узлы. Эти узлы ему известны. К ним он готов и мягко прыгает с пола на плиту, где тихонько приступает к покраже. Господи! Да это же простейший “бабий” узел! Ну да, что еще можно ожидать от здешней невзыскательной публики? И он начинает любоваться собой со стороны. В исковерканном оскоплением, но все еще мечтательном его мозгу мелькают неясные видения. Кто-то, обычно являющийся в видениях, но целиком непредставимый, вожделенно мягкий с пушистым хвостом — или нет! — с гладким, не пушистым, но теплым и уютным — восторженно взирает во все глаза, как он действует, как распутывает завязанную веревку. И вот узел разгадан и мастерски обезврежен. Сдвинув крышку и высокомерно поглядывая на незримое ласковое существо, которое тихонько и сладострастно мурлыкнуло, он достает одним когтем суповое мясо, потом встряхивает лапу и уходит в свое укрывище, полагая, что покража обнаружена не будет. Но она обнаружена будет. Обязательно будет. И в дровах он будет обнаружен, а если и не будет, достаточно будет шевельнуть алюминиевую солдатскую тарелку, она звякнет, и наш незабываемый рыжий дурачок, как ни в чем не бывало, степенно появится из воздуха и, будучи ухвачен за шкирку, зажмурит глаза, прижмет уши и будет бит тапочком, но что такому ворюге хозяйкин тапочек!